Сгорая от любви - Рокиа

к ней. Пока она наполняет его, в её глазах сквозит абсолютная пустота — взгляд, которым она смотрит на знать, Жрецов, а теперь и на меня. Трибуны взрываются аплодисментами и криками; выжившие начинают драться друг с другом со слезами на глазах.

Я беру бокал.

— Скрывай это лучше. Твоя ненависть написана у тебя на лице.

Её костяшки пальцев белеют, но она лишь безмолвно склоняет голову. Тот, кто плохо её знает, никогда не уловит моменты, когда её самоконтроль дает трещину. И сейчас она борется изо всех сил, чтобы не выдать себя и удержать маску. Но её ведет всё сильнее. Глаза прикованы к экрану, губы напряжены, дыхание прерывистое. Я перевожу взгляд туда же, куда смотрит она: мужчина хватает с земли камень и бросается на другого, нанося удар по затылку. Один раз, два, три, четыре… восемь… десять раз.

— Ох, я так и знала, что они дикари! Посмотри на них, дорогой, — щебечет дама в первых рядах, касаясь плеча сидящего рядом мужчины. Если мне не изменяет память, эти двое из второго сектора.

— Он же ему череп размозжит! И после этого они еще спрашивают, почему мы против открытия секторов… Это просто животные, — ворчит её спутник, брезгливо кривя нос.

Я слегка наклоняю голову. Значит, вот как они смотрели на нас, когда на Арене были мы. Как на животных.

Группа мужчин зажимает у стены двоих мальчишек. Те держатся за руки, пока тот, что справа, не разжимает пальцы и не толкает своего товарища вперед, подставляя под удар.

— Гарри! — стонет упавший мальчик со слезами на глазах. — Мы же выросли вместе! — кричит он, но удары тут же заставляют его умолкнуть.

Предательство, паника и ужас насыщают алчность трибун. Толпа рукоплещет и беснуется, отбросив всякие приличия.

— Довольно… — шепчет Вирджиния тихим, дрожащим голосом. — Довольно, — задыхается она, и одинокая слеза скатывается по её щеке.

— Отвернись, — шиплю я сквозь зубы. — Ты понимаешь, чем рискуешь, или мне нужно повторить?

Она не двигается. В её зрачках отражается экран, от которого она физически не может оторваться. Это очень плохо. Она подставляет себя под удар на поле, кишащем врагами. Я поднимаюсь и заслоняю её собой, пряча от чужих любопытных глаз.

— Ваше Высочество, вы же не собираетесь останавливать их на самом интересном месте?

— Достаточно, Верховный жрец. Они усвоили урок, извинения приняты. Перевяжите раненых и сверните эту…

Мощный рокот сотрясает Арену. Земля под моими ногами дрожит, время словно замирает. Я поднимаю голову: черный вертолет рассекает небо, зависая прямо над нами.

Что за… кто это?

Я прищуриваюсь. Тысячи листовок летят в яму, падая прямо на головы окровавленных мятежников.

— Да что здесь, черт возьми, происходит? — рявкает Верховный жрец справа от меня.

Вертолет разворачивается, и поток ветра уносит листовки на трибуны. Одна из них пролетает прямо передо мной, и я без колебаний ловлю её.

«Настоящий враг смотрит, как вы убиваете друг друга.

Убейте их мир и смотрите, как они горят».

Мороз пробегает по коже. Всё мое тело чувствует опасность, скрытую в этих словах. Пальцы дрожат так сильно, что бумажка выскальзывает из рук. Я перевожу взгляд на яму: мятежники с яростью бросаются на королевских гвардейцев. Те открывают ответный огонь, но даже это не может их сдержать. Их свирепая атака направлена на трибуны, на богачей из первых секторов. Начинается резня.

Гвардейцы охраны берут меня в плотное кольцо в мгновение ока. Жрец истошно выкрикивает приказы направо и налево, дворяне сбивают друг друга с ног, ломясь к выходу, но мой разум проваливается в ту самую пропасть, которая ждала меня последние два года.

«Брат, ты только что убил мой мир…»

Это невидимая нить комбинации, просчитанной с терпением и коварством, на которые способен лишь один человек во всей вселенной.

«И я клянусь, что убью твой».

Это Артур.

Глава 17

Выражение твоего лица сводило меня с ума сильнее всего. Я мог понять, какая нелепая мысль проносится в твоей голове, просто глядя на тебя. Упрямый мыльный пузырь. Такая хрупкая и красивая.

— Письмо номер 220

Артур

Вирджиния

Эдоардо сворачивает за угол в сопровождении всей королевской свиты, и я бегу следом, задыхаясь от быстрого шага. В зале заседаний его уже ждет экстренное совещание.

— Я хочу, чтобы были задействованы все военно-воздушные силы, патрули, полиция и армейские подразделения, — приказывает он. Его ледяной голос эхом разносится по коридорам дворца.

Гвардеец прикладывает руку к козырьку:

— Будет исполнено, Сир!

Эдоардо останавливается перед дверью зала, дергает за узел галстука и ослабляет его.

— Прочешите каждый угол, каждый сантиметр. Мне нужен этот вертолет, он не мог раствориться в воздухе.

Гвардеец кивает:

— Слушаюсь, Ваше Высочество!

Другой охранник распахивает перед ним дверь; гул голосов мгновенно стихает, члены совета поднимаются со своих мест и склоняют головы. Среди них присутствуют офицеры национальной безопасности и командиры спецподразделений. Эдоардо проходит к своему месту во главе стола. Я встаю справа от него и оглядываю длинный стол, разделяющий два лагеря. Жрецы по одну сторону, представители высшей знати — по другую.

— Сир, у нас есть основания полагать, что в королевстве действует шпион, помогающий Злу, — берет слово придворный советник, сидящий по правую руку от него.

Если это вообще дело рук Зла. Эдоардо постукивает указательным пальцем по краю стола, словно отмеряя секунды между мыслями. С пугающим спокойствием он поднимает левую руку в мою сторону. Вина. Я киваю и отхожу к буфету в глубине зала.

— Мы должны отреагировать незамедлительно, Ваше Высочество. Как видите, мы в состоянии войны, и сострадание сейчас ни к чему не приведет, — разносится в воздухе вкрадчивый, скользкий голос Верховного жреца.

Я выбираю бутылку красного вина и возвращаюсь к столу. В этот момент я почти жалею о жрецах, что правили два года назад. Конечно, они не были святыми и руководствовались глупыми личными интересами, но они хотя бы не были такими расчетливыми кукловодами, как нынешний Верховный жрец.

— Что с выжившими мятежниками? — спрашивает Эдоардо.

Я наполняю кубок и передаю ему; его пальцы мимолетно задевают мою кожу. Он горячий. У него жар? Косясь на него, я пытаюсь прочесть его лицо — всё те же темные круги под глазами и непроницаемая маска, не выдающая ни единой эмоции.

— Они под арестом и ждут вашего указа, — отвечает Жрец. — Но позвольте предложить образцовую казнь, которую народ никогда не забудет. В конце концов, то, что они совершили — это государственная измена, бунт против короны.

Меня передергивает. О чем он вообще говорит? Их заставили драться, убивать друг друга в грязевой яме,