Скованная сумраком - Паркер Леннокс

Я переоделась из жесткой форменной одежды в ночную, но сон казался недостижимым. Взгляд то и дело возвращался к книге в кожаном переплете на прикроватном столике. Золотое тиснение ловило последние крохи света. Возможно, несколько глав помогут мне уснуть.

Я устроилась на подушках и раскрыла книгу. Корешок тихо затрещал, обнажая изысканный почерк, такой мог быть только рукописным.

«Приключения и жизнь Крейкена Виндскальда, смиреннейшего слуги Писаного Слова и наблюдателя необычайного.»

Я невольно улыбнулась этому напыщенному вступлению.

Пальцы скользили по потрепанным страницам, пока я листала книгу, выискивая хоть что-то полезное, и вдруг взгляд зацепился за слово «Сумеречные». Чернила слегка выцвели, но слова оставались разборчивыми.

«В этот, тридцатый год моих странствий по нашему славному краю и второй, проведенный в сомнительной компании неких джентльменов-разбойников (имена коих я благоразумно опущу ради собственной безопасности и сохранения жизни), судьба соизволила одарить меня встречей поистине редчайшей с настоящим Сумеречным.

Подобные существа стали редки, как зимние розы, после того как наш благородный король Таддеус взошел на престол. Его Величество, что вполне можно понять, испытывал некоторое беспокойство по отношению к тем, чьи дары столь опасно напоминали его собственные. И все же один из них сидел там, в скромной таверне к югу от тогда еще процветающей деревеньки Кройг.

На первый взгляд он ничем не отличался от любого другого посетителя, искавшего утешения в кружке, хотя заказывал их с поистине впечатляющей регулярностью. Его истинная природа открылась лишь тогда, когда один из моих спутников (назовем его Болваном) совершил роковую ошибку, попытавшись «освободить» джентльмена от его сумки.

В зрелище, что будет преследовать меня до самой смерти, человек поднялся, словно сам дым, и тьма вырвалась из его существа. Тени двигались, как змеи, обвивая бедного Болвана холодным объятием, пока лицо того не приобрело самый занимательный оттенок пурпура. Особенно любопытным было полное отсутствие Пустотных ожогов на коже мужчины. Эта деталь не ускользнула от моего внимания, хотя, признаюсь, в тот момент оно было в основном приковано к весьма драматичному изменению цвета лица Болвана.

Обладая как научным любопытством, так и весьма развитым инстинктом самосохранения, я приложил немало усилий, чтобы дистанцироваться от последствий сомнительных решений моих бывших спутников. И впрямь, когда Болван был довольно бесцеремонно уложен на пол (живой, хотя и с обновленным уважением к чужой собственности), я обнаружил, что меня неудержимо тянет к этой загадочной фигуре.

Когда он вернулся на свое место, я собрал остатки храбрости, подпитанные, возможно, поразительным количеством эля в желудке, и подошел. Мои расспросы о его службе Умбре обернулись неожиданным откровением: он никогда не приносил присяги защитникам нашего царства. Пустота, как оказалось, забрала его еще в детстве, следствием глупого пари и того сорта бравады, что так часто приводит мальчишек к гибели.

Когда я, со всей деликатностью, какой требует моя профессия, стал расспрашивать его о времени, проведенном в той бескрайней тьме, тень легла на его лицо, и не та, что была связана с его необычайными способностями. Он уставился в глубину кружки с медом, словно та могла укрыть его от воспоминаний, которые даже спустя столько лет продолжали его терзать. Я не стал донимать его дальше, ибо усвоил: некоторые ужасы лучше оставить невысказанными.»

Я опустила книгу. Сумеречный помнил все даже спустя годы. Метка Пустоты проникала куда глубже, чем просто тени, вплетенные в плоть. Будет ли со мной так же? Станут ли те видения преследовать меня вечно?

Я знала, что должна сосредоточиться на плане для Уркина или хотя бы на чем-то полезном, вроде сна, но нечто тянуло меня читать дальше. Пальцы скользнули по следующей странице, где затейливый почерк описывал еще одну встречу.

«Меня, не без изрядной доли помпезности, призвали засвидетельствовать то, что лорд Свейнсон уверял, станет величайшим историческим достижением, — первую успешную доместикацию тех великолепных и ужасающих созданий, что известны как Вёрдры. Знай я тогда, какая горькая глупость ждала впереди, возможно, нашел бы себе срочные дела в иной части царства.

Существо, которое им каким-то образом удалось захватить, было зрелищем поистине завораживающим: шерсть черна, как ночь без луны, а по крыльям тянулись серебряные прожилки, словно звезды, вплетенные в саму тьму. Для него соорудили сложный загон из полированной стали и драгоценных металлов, украшенный лучшими мастерами, будто подобное создание могло впечатлиться нашими смертными демонстрациями богатства и положения.

— Сегодня, — провозгласил лорд Свейнсон собравшейся знати, и в его голосе звучала та уверенность, что свойственна лишь тем, кому никогда не доводилось по-настоящему познакомиться со смирением, — мы докажем, что этих существ Кальфары смогут приручить.

И тут я заметил ее — конюха, державшуюся в тени собрания, с лицом, отмеченным тем особым беспокойством, что рождается, когда знаешь нечто, о чем твое положение не позволяет говорить. Когда к зверю понесли затейливые упряжи из тисненой кожи и серебряные цепи, я видел ее отчаянные попытки привлечь внимание хозяина, хотя протокол вынуждал ее хранить молчание.

То, что последовало, навсегда врезалось в мою память, хотя, признаюсь, порой мне хотелось бы все забыть…

Реакция зверя была столь же стремительной, сколь и ужасающей. Когда старший сын лорда Свейнсона приблизился с вычурной уздой, крылья Вёрдра распахнулись с такой силой, что сам воздух, казалось, треснул. Эти великолепные крылья… Как любопытно, что они так напомнили мне ту тьму, свидетелем которой я стал много лет назад в таверне, то, как они словно поглощали сам свет.

И впрямь, в своих странствиях я не раз слышал истории, рассказанные вполголоса за лишней кружкой вина, будто эти создания рождены самой Пустотой. Некоторые клялись, что видели, как Вёрдры исчезают в той бескрайней тьме в странные промежутки времени, словно отвечая древнему зову. Другие утверждали, что они возвращаются в Пустоту для размножения, хотя никто не мог объяснить, откуда взялось это знание и есть ли в нем хоть крупица истины.

Эти размышления занимали мой разум лишь миг, прежде чем разразился хаос. Ярость Вёрдра проявилась в демонстрации хищной грации, что не поддается описанию. Стальные прутья гнулись, как камыш у реки, цепи рвались, словно нити, а сын лорда Свейнсона оказался в воздухе самым неподобающим для его статуса образом.

Именно тогда конюх — та тихая девушка, что пыталась их предостеречь, — сделала нечто, изменившее все. Когда зверь вздыбился, готовясь нанести удар, который наверняка стал бы смертельным, она шагнула вперед. И, дорогой читатель, клянусь своим призванием, тени двинулись вместе с ней…

Тени, что