Опасный пациент - Наталья Евгеньевна Шагаева

Не переживайте, моей заботы хватит на всех, — угрожает нам мать. — И всё-таки надень костюм, — настаивает она. — Твоя дочь с рождения должна видеть отца статного и солидного.

— Мам, ей всего две недели. И потом мне по ночам тоже в костюме её нянчить? — усмехаюсь я.

— Характер весь в отца, — поджимает губы мать. — Который час? Мы не опаздываем? Раиса, обед должен быть готов через полчаса, нашей Эве нужна свежая еда. Карина, проверь ещё раз детскую на пыль – это такой аллерген, — снова начинает суетиться мать, раздавая указания.

На что мы с Кариной закатываем глаза.

— Мам, хватит. Раиса прекрасно справится, — подхватываю мать за плечи и увожу в холл, где помогаю ей надеть пальто.

Выходим, садимся по машинам. Я с матерью – в одну, Карина с охраной – в другую.

— Не нужно было сажать Карину к охране.

— В чём проблема?

— Там есть мужчина, который питает к ней чувства, — недовольно сообщает мне она.

— Мда? Кто? — тоже напрягаюсь. Это кто у нас там возомнил себя бессмертным.

— Я не знаю, как его зовут, у вас приняты позывные. Демьян называет его Крон.

— Крон? — выгибаю брови. — Не может быть, ему больше тридцати. И он женат.

— Когда женатому мужчине мешало увлечься молодой особой?

— Даже если так, мама. Поверь, Крон, кроме как смотреть на Карину, ничего себе больше не позволит. Он прекрасно осведомлён, что за это ему отрубят яйца.

— Прошу тебя так не выражаться в моём присутствии, — строго выговаривает мне мать. — Я надеюсь, ты с Эвой так не разговариваешь? — распахивает глаза в ужасе.

— Нет, мама… — выдыхаю.

Пусть для неё останется тайной, что я говорю своей женщине в постели. Иначе моя мать этого не переживёт.

— Я поговорю с Демьяном, чтобы не ставил в сопровождение Карины Крона. Он в его команде.

— Да, поговори. Кстати, где Демьян?

— У него важная встреча.

— Но он же будет на семейном обеде? Наша семья стала больше. Все её члены должны присутствовать.

— Если успеет, — выдыхаю, откидываясь на спинку кресла, прикрывая глаза.

— Переживаешь? — поглаживает меня по плечу мать. — Это так, наверное, волнительно, — с восторгом произносит она.

— Мам, я взял на руки свою дочь сразу после рождения, я каждый вечер провожу в палате Эвы. Но да, мандраж есть. Всё-таки я забираю дочь домой.

— Всё будет отлично, ты будешь хорошим отцом. И не тяните со вторым ребёнком.

— Мам, дай выдохнуть-то. Я и так поседел в беременность и пережил сложные роды.

— Но вы же планируете ещё? Что такое один ребёнок? Наша семья должна расти, на Демьяна надежды нет, — фыркает она.

— Мама, мы будем решать это только с Эвой. Не дави на неё, — смиряю её взглядом.

— Владислав, я никогда себе не позволяла давить на Эву. Это ты порой невыносим, — закатывает она глаза.

И вот мы здесь, в специальной комнате, украшенной шарами, лентами и цветами, ждём Эву и Софию.

— Мама, что это? — тихо психую я, указывая глазами на фотографа. — Почему здесь посторонний?

— Это профессиональный фотограф. Он должен быть, — давит на меня голосом. — Успокойся.

Ладно, стискиваю челюсти, но всё равно наблюдаю искоса за парнем с фотоаппаратом. Мне не нравятся непроверенные люди в моём личном пространстве.

— Вот они! — хлопает в ладоши Карина, когда дверь распахивается, к нам выходят Эва и медсестра с моей дочерью в белом пледе.

Сердце сжимается. Я видел их вчера вечером, провёл с ними часа два, я укачивал Софию и целовал свою жену. Но всё равно ловлю мандраж, будто всё впервые. Чувства к Эве и дочь разнесли вдребезги мой цинизм. Ладно, пусть, им можно. Только им и можно.

— Встречаем Греховцеву Софию Владиславовну, — объявляет медсестра, улыбаясь.

Карина и мать, опережая меня, кидаются к ним. Мама забирает внучку, Карина вручает букет цветов медсестре, фотограф щёлкает камерой, а я прорываюсь к своей растерянной женщине и заключаю её в объятия.

— Какая хорошенькая, — лепечет Карина. — Какая крошка.

— Карина, руки грязные, не трогай, — строго одергивает ее мать. Все налетели.

Но это всё фоном. Пусть нянчатся. Они впервые видят Софию. Нам не помешают несколько заботливых нянек. Прижимаю трогательную, мягкую и уставшую Эву к себе теснее, закрывая от суеты.

— Эва… — выдыхаю в её волосы и никак не могу надышаться. В голове сотни слов, но они никак не складываются в предложения. Только её имя и распирающее, болезненное чувство любви. — Спасибо за дочь, — шепчу ей, чувствуя, как она жмётся ко мне крепче, утыкаясь носом в мою шею. Мурашки по коже от её тёплого дыхания. Голову снова кружит…

И вот, несмотря на то, что эта женщина многое вынесла, и судьба была с ней жестока, несмотря на то, что она уже мать, все равно сейчас мне кажется такой хрупкой, маленькой, уязвимой девочкой. Моей девочкой.

Когда меня ранили, пока ехал в карете скорой помощи, я был ещё в сознании. Всё плыло, сознание уходило так стремительно, и не за что было уцепиться, чтобы сохранить себе жизнь. Я полагал, что дышу в последний раз. Даже сильные мужики паникуют перед смертью и боятся оставить этот мир. Потом операция, реанимация… Я этого, конечно, не помню. И вот когда осознание, что я всё-таки жив, вернулось, то первое, что увидел, – это Эва. Чётко помню её такие глубокие, обеспокоенные глаза, словно я родной ей. Руки её помню, голос, улыбку и такое, ещё тогда непонятное ощущение, что мы встречались в прошлой жизни и что она моя. Эти моменты так плотно отпечатались в памяти, что я никогда их не забуду. Где-то подсознательно уже тогда понимал, что Эва моя женщина и моё будущее связано только с ней. Словно она вытащила меня с того света.

Обхватываю её лицо, заглядываю в глаза.

— Греховцева Эва, ну-ка быстро признавайтесь мне в любви, — шучу, усмехаясь.

На самом деле не шучу. У меня так много этой женщины, но всегда мало от неё признаний. Эва, конечно, признаётся, но невербально: заботой, лаской, взглядами, касаниями. Но мне, как эгоистичному ребёнку, всегда мало.

— Люблю вас, Владислав Сергеевич, очень, — хитро улыбается она. — Но если вы