Опьяненная любовью - Рокиа

Он изучает моё лицо, заглядывает внутрь, одним взглядом считывая слова, которые я не произношу. Будто почувствовав мои эмоции, он отпускает руку и отступает на шаг.

— Почему? — шепчу я.

Ответа нет.

— Почему, Артур? — Повышаю голос. — Ты не был таким… ты… ты не был этим человеком.

Горькая улыбка кривит его лицо: — В твоем мире.

— Да, в моем мире. И что с того? Кого я знала? Призрака?

— Ты снова меня судишь. У тебя это хорошо получается, — в его голосе сквозит сарказм.

Трясу головой: — Прости, я должна сказать, что ты герой? Этого желает Ваше Высочество?

Он смеется, и этот смех совсем не похож на тот веселый и полный жизни, что я помню — он мрачный и пустой.

— Я не чувствую раскаяния. Не чувствую стыда. Не чувствую, что совершил ошибку. Потому что… — он подходит ближе, наши тела разделяет лишь вздох, — …убивать для меня естественно. Совесть, отвращение и чувствительность в бою мне не знакомы. Либо я, либо они.

— Не знакомы? А вот ложь сидит на тебе как влитая.

Его лицо становится серьезным: — Поверь, я еще никогда в жизни не был так искренен.

— Они тебя умоляли, Артур. — Мой голос срывается, глаза наполняются влагой, и я впиваюсь ногтями в ладони. — Я ни на секунду не верю, что тебе действительно всё равно. Можешь носить эту бесстрастную маску сколько угодно, но рано или поздно… то, от чего ты бежишь, тебя догонит.

Он стискивает челюсть: — Поверь мне, когда я говорю, что мне плевать. Я убиваю всегда. Меня никогда не мучило чувство вины, и это делает меня отличным от тебя и от других. Так что суди меня сколько влезет, это ничего не изменит. — Он отворачивается ко мне спиной.

Что-то внутри меня гаснет. — Я тебя не узнаю, — признаюсь шепотом.

Он снимает верх костюма и бросает на кушетку, скрывая лицо от моего взгляда. Всё, что я вижу — его спина. Он не отвечает, не говорит ни слова. Молчит, будто ему совершенно наплевать.

Снова начинаю возить щеткой по полу и не замечаю, что в глазах стоят слезы, пока одна из них не скатывается по щеке. Торопливо вытираю её тыльной стороной ладони и продолжаю уборку. Еще не хватало, чтобы «мистер Холодность» увидел меня такой. Он, который без малейшего труда способен стереть даже тень эмоции.

Поднимаю взгляд и замечаю, что он сидит на кушетке с обнаженным торсом; его живот покрыт синяками и кровоподтеками. Округляю глаза, видя, как он снимает пропитанную кровью марлю с правой руки, чуть ниже плеча. Пытается одной рукой открыть антисептик, но у него не получается.

Тут же бросаю щетку и подхожу ближе. Забираю антисептик из его рук, лью его на чистую марлю под его взглядом, который пробирает до костей. Поворачиваюсь к столику с медикаментами и беру всё необходимое, прежде чем снова встать перед ним. Начинаю промокать рану — она довольно глубокая, и только сейчас я вспоминаю момент, когда один из осужденных ударил его ножом.

— Ты плачешь? — шепчет он, наклонив голову.

— Нет. — Мой голос дрожит. Влажные глаза выдают меня; я сильнее прижимаю марлю, которая тут же пропитывается кровью. Беру другую и снова прикладываю к коже.

Его дыхание касается меня, а аромат мускуса наполняет ноздри. Несмотря на то, что я видела ярость, с которой он убил больше десяти человек, мне не страшно быть рядом с ним.

— Плачешь, — повторяет он, но на этот раз это утверждение.

Изо всех сил стараюсь смотреть только на его плечо и не поднимать глаз. — Нужно было сразу сказать, что ты ранен, — бормочу я. Печаль от того, в каком он состоянии, омрачает моё лицо и тяжестью ложится на грудь.

— Когда я должен был тебе сказать? Когда ты смотрела на меня как на монстра?

С трудом сглатываю: — Я не смотрела на тебя так, я вовсе не считаю тебя монстром.

— Конечно, поэтому ты и не можешь смотреть мне в лицо, когда говоришь это.

Выбрасываю марлю и использую следующую, смоченную антисептиком. Краем глаза вижу, как он стискивает зубы от боли. Поднимаю взгляд на него и с предельной серьезностью нарушаю тишину:

— Я не считаю тебя монстром, но не жди, что я буду рукоплескать такой бойне. Я никогда не смогу этого сделать. Если бы ты не вмешался, я бы сама высказала Жрецам всё, что думаю.

Заканчиваю дезинфицировать и перебинтовываю ему руку. При этом я наклоняюсь вперед, оказываясь в нескольких сантиметрах от его груди. Его губы почти касаются моего лба.

— Знаю, что высказала бы, у тебя это на лице было написано. Я вмешался специально, — шепчет он.

Его слова вызывают целую вселенную мурашек, которые пробегают от кончиков волос до кончиков пальцев ног. Он сделал это специально. Он наблюдает за тем, как я осознаю смысл сказанного. С бешено колотящимся сердцем закрепляю повязку пластырем.

— Почему? — спрашиваю я его.

— Скажи мне ты, почему ты решилась на такое безумие — пойти против Жрецов в одиночку? — В его словах слышится легкий упрек, который, не будь мы в такой ситуации, заставил бы меня улыбнуться.

— Ты не слышал их, они тебя… — осекаюсь. Как мне сказать ему? Что твой отец использует тебя как оружие и хвастался перед Жрецами, что умеет играть на твоих слабостях, заставляя убивать любого, кого он пожелает?

— Я слушаю.

Вздыхаю: — Забудь.

— «Нам достаточно подвергнуть опасности Эдоардо, и он убьет любого; он способен в одиночку выстоять против пятидесяти человек, лишь бы защитить брата». — Я округляю глаза. — Они ведь это говорили, верно?

В моем взгляде отражается замешательство: — Ты их слышал?

Он кивает: — Я слышал всё. Эти разговоры сопровождают меня с самого детства. Я прекрасно знаю, как легко им мной манипулировать. Но я не понимаю одного — почему ты хотела вмешаться?

Моргаю: — Чтобы заставить их замолчать! Они же животные… мне противно видеть, как они говорят о вас… как… как они тебя воспринимают. Ты не машина. Ты — Артур.

В его медовых глазах вспыхивает искра, озаряющая всё лицо. Он приоткрывает губы, удивленно вскидывая брови. Затем опускает взгляд и улыбается.

— Что такое? — спрашиваю я. — Почему ты смеешься?

— Приятно, когда есть кто-то, кто напоминает мне об этом, понимаешь? Иногда я и сам об этом забываю.

Гнев, что кипел во мне раньше, сменяется нежностью. Он слезает с кушетки, подходит к столу и берет мазь. Начинает втирать её в синяки круговыми движениями; пытается достать до самых болезненных мест,