Моё бессонное лето - Яна Ланская

Федя сказал, что всё просто и если с человеком хорошо, то ты остаёшься, а если плохо — уходишь. С Женей мне бывает невыносимо плохо, бывает запредельно хорошо, но без него невозможно. Я это знаю, понимаю. Я уверена!

— Женя! Не наказывай меня! Скажи что-нибудь! Молчание — очень жёсткая манипуляция! Ори на меня! Оскорбляй! Унижай, не молчи! Не молчи! — Хватаю его за руку и требую сквозь рыдания хоть какой-нибудь реакции.

— Таня, оставь меня в покое! Уйди, прошу! Я не хочу тебя обижать, поэтому молчу! — Говорит Женя не своей интонацией. Я смотрю на него и поверить не могу, что это сказал он. Таня? Таня — это конец. У него ничего не осталось ко мне.

Женя встаёт с пола, обходит меня, как мусор смердящий, и уходит в свою студию. В оглушающей тишине слышу, как он запирает дверь на замок.

Мои кости будто не выдерживают и рассыпаются, я больше не в силах удерживать себя в сидячем положении и растекаюсь по полу.

Неотрывно смотрю на огни неспящей Москвы, и меня мутить начинает от бесконечного мерцания.

Повторяю себе, что он всегда возвращается, всегда. Даже когда мне казалось, что я на самом дне, он возвращался и возвышал меня. Но сейчас… На это дно я опустилась сама. И на таком глубоком я ещё не была. Мне так холодно, так страшно, так одиноко. Есть только чернь, моя чернь, которая отравила всё, и больше нечего. Ненавижу себя за это. Ненавижу себя за его взгляд, за его боль, за его голос.

Вспоминаю, как обещала ему в этой гостиной любить за нас двоих, помню его уязвимость, трогательность, помню его доверие ко мне, а я всё предала. Ненавижу себя за предательство. Той Таты и того Жени. Я всё испортила, всё!

Сейчас ясно понимаю, что он выполнил все свои общения. Он ни разу меня не обидел. Он старался, а я… Я всё сгубила.

Слёз не осталось, рот мучительно сушит, но у меня нет сил поднять себя. Я замёрзла на холодном гранитном полу, тело затекло, но я не собираюсь вставать. За окном уже пробуждающаяся Москва. Я даже рассвет не заметила и теперь равнодушно смотрю на бездушный город в бело-синем свете. Наверное, когда моя испепеляющая боль и чернь уйдут, без Жени у меня будет внутри также холодно. Останется одна бело-синяя ледяная пустыня.

— Тат, — чувствую прикосновение его горячих рук, — вставай, пойдём. Почки себе застудишь.

У меня нет сил что-то сказать, я даю ему себя поднять и дотащить до спальни. Боюсь всё испортить и веду себя, как кукла. Позволяю раздеть себя и уложить в кровать. Накрыть одеялом. Замираю и жду его дальнейших действий. Если он сейчас ляжет рядом и обнимет меня, я, наверное, вознесусь на небеса от счастья.

Но он стоит молча у изножья. Боюсь встретится с ним взглядами и не поднимаю глаза. Я больше не смогу вытерпеть его холод.

— Что с квартирами, которые показала Римма? Они понравились тебе? — Наконец спрашивает холодно.

— Ты хочешь, чтобы я съехала?

— Да.

— Почему? — Срывается с моих губ, и я сама понимаю, как тупо это звучит в данной ситуации.

— А почему не Егору? Логично было бы.

— Что?

— Почему ты не попыталась соблазнить Егора? Око за око, брат за сестру. Не догадалась?

— Жень, не надо, прошу тебя!

— Я просто не понимаю, что было правдой, а что нет. Дэмн! Когда ты решила выкорчевывать мои чувства? Здесь? Когда я тебе душу излил? Или на пляже, после того как я тебя спас? Может, на корабле, когда я, как последний идиот, думал, что меня снова любовью наградили? Когда? Когда самозабвенно трахалась со мной все эти дни? Когда, блядь, когдаааа?

— Же-е-е-е-ень, — мои губы так дрожат, что я не могу сказать что-то в своё оправдание.

— Знаешь, я тонул в твоих невинных глазах оленёнка. Видел, точнее сейчас понимаю, что хотел видеть в них доброту, невинность и свет. Но это омуты бесовские, что засосали меня, чтобы окончательно добить.

— Же-е-е-е-нь! — Выговариваю с дребезжанием, будто он в своей программе наложил какой-то эффект на мой голос. — Не говори так! Я… Я не хочу тебя добивать! Я…

— Я сам виноват. Я нисколько своей вины не умоляю. Урок усвоен. Психотерапевт не мог до меня достучаться два года, я считал, что я умнее. Достучался. Прости меня, бемби. Мне жаль, что всё так вышло. Правда. Я больше не могу, я пытался. Каждый день сдерживался, преодолевал себя, чтобы не скатиться в привычные паттерны. Бесполезно. Мы друг друга разрушаем.

— Нет-нет! Я… Я больше не буду! Клянусь! Жень, мы не разрушаем!

— Малыш, потом поблагодаришь меня. Всё заканчивается. Я на студию, Никита ждёт. Позвони Римме, скажи, что готова внести залог и хочешь заехать как можно скорее.

Женя кладёт на прикроватную тумбочку конверт с наличными, который ему дал мой дедушка на квартиру, и это как финальная точка в наших отношениях. Я должна съехать, он больше не может меня терпеть.

Женя выходит из спальни и задерживается на пороге. Смотрит на меня с тоской, с чувством утраты. Я вижу в его глазах боль и любовь. Вижу. Уверена! Он меня ненавидит. Он всё равно любит.

— Жень! Я тебя люблю! — Пробую слова на вкус и понимаю, что не вру. Манипулирую? Возможно. Но не вру.

Но он трясёт головой, словно скидывая мои слова, и закрывает за собой дверь.

51. Его больной угасший взор

Голова гудит так, что я не могу глаза открыть. Зарываюсь пальцами в волосах и массирую кожу, стараясь унять муки. Словно чугуна налили. Воспоминания возвращаются с каждой секундой, и мне никогда больше не хочется вылезать из-под этого одеяла. Вдыхаю Женин концентрированный запах и думаю, что больше его никогда не почувствую. Он меня выгнал, всё!

Немного собравшись с силами, распахиваю глаза и по отсутствию полоски света под шторой понимаю, что уже вечер.

Моим физиологическим потребностям абсолютно плевать на головную боль, и мне приходится встать с кровати. Чувствую, как по бёдрам что-то медленно течёт. Тёплое и вязкое. Включаю свет и вижу кровь. Она капает на пол и струится по ногам. На часах девять вечера. Сколько же я проспала?

Убегаю в санузел, сразу включаю душ и отмываюсь. Даже моя кровь сигнализирует мне об окончании. Конечно, я рада, что цикл снова начался, но моя тёмная сторона шепчет, что я теперь бесповоротно потеряла Женю.

Смотрюсь в зеркало в душе, с помощью которого он бреется,