Порочная красавица - Джей Ти Гайсcингер

Глава тридцать четвертая

Виктория

Поскольку все мои мышцы парализованы под тяжестью моего духа, который схлопнулся сам в себя, как черная дыра, образовавшаяся из умирающей звезды, я не могу ни ходить, ни даже стоять, поэтому Паркер поднимает меня и несет в спальню.

За всю мою взрослую жизнь я так редко теряла дар речи, что, если смотреть объективно, это интересный опыт. Или был бы таковым, если бы я не была так занята попытками подавить оглушительный хор своих безмолвных криков.

Внутри моей головы — Армагеддон.

Паркер, напротив, кажется более убедительным, когда рассказывает свою историю. Его шаг уверен и легок. Выражение его лица спокойно. Очевидно, что признание во всех своих прошлых прегрешениях, обвинение женщины, с которой ты спишь, в том, что она компьютерный гений-преступник, и пассивно-агрессивное, полунамекающее предложение не давать против нее показаний в суде, если она станет твоей женой, приносят психологическое облегчение.

Катарсис, если хотите.

Паркер осторожно кладет меня на кровать. Он размещает мои конечности так, словно я парализована, а он мой внимательный, заботливый санитар — ноги скромно вместе, руки по бокам, — а затем забирается в постель рядом со мной. Он просовывает руку мне под шею, другой рукой обнимает меня за талию и зарывается лицом в мои волосы. Его вздох глубокий и довольный.

Он говорит: — Итак.

Вот и всё. Два слога. Четыре буквы. Этого достаточно, чтобы решить твою судьбу.

Я смотрю в потолок, слушаю неумолимый стук дождя по крыше и вспоминаю о сегодняшнем семинаре. Я думаю обо всех тех женщинах, которые пришли послушать, как я говорю о том, что нужно быть сильной, уметь постоять за себя и не терпеть дерьма от своих мужчин. Я думаю о женщине в первом ряду, которая сказала, что я ее героиня.

Я ни для кого не герой. Особенно для самой себя.

Что бы эти женщины подумали обо мне сейчас, если бы увидели, как я лежу здесь, безвольная и покорная, как тряпичная кукла, рядом с мужчиной, который еще несколько мгновений назад был моим злейшим врагом? Что бы они подумали, если бы узнали, что вместо того, чтобы встать и бороться, я молча взвешивала все свои варианты, просчитывала каждый возможный исход, анализировала все способы, которыми я могла бы выпутаться из этой ситуации, не разрушив всё к чертям?

Потому что, как мне кажется, именно к этому всё и идет. Хотя я не уверена, но у меня есть сильное подозрение, что если я не буду и дальше притворяться, что я — Полароид, если я признаюсь, что на самом деле я — ранее умершая и внезапно воскресшая Изабель Диас, и скажу: «Ой, извини, все это было огромным недоразумением!» — то мы с Табби скоро будем носить одинаковые оранжевые комбинезоны.

Я обманывала его всеми мыслимыми способами. Моя собственная мать сказала ему самую страшную ложь, которую я только могу придумать, и он годами терзался из-за этого. Я не могу просто взять и радостно заявить: «Эй, отличная новость, я на самом деле не умерла!» — и ожидать, что он отнесется ко мне хоть сколько-нибудь вежливо.

Полагаю, я могла бы попробовать. Бросить кости и посмотреть, повезет ли. Но я не собираюсь рисковать только своей жизнью. Нужно подумать о Табби. Паркер упомянул списки самых разыскиваемых преступников; это точно не к добру. Он не просто так это сказал. И, боже, он, наверное, накричит на мою мать. Я уже представляю, как они вдвоем орут друг на друга на ее крыльце.

А что, если моя мать оступится? Что, если в ярости она расскажет ему о Еве? О дочери, которую столько лет скрывали от него?

Что тогда сделает Паркер?

Что будет с Евой?

Если ребенка отдают на усыновление, а биологический отец не дает на это согласия, какой юридический кошмар может возникнуть, если он попытается оспорить усыновление? За ужином он сказал, что всегда хотел детей. А что, если ребенок, которого он хотел, окажется тем самым, о существовании которого он даже не подозревал?

Слишком много вопросов теснится в моей голове. Я не могу думать. Поэтому просто закрываю глаза, проглатывая звук отчаяния, пытающийся вырваться из моего горла.

— Есть кое-что, что я должен знать, — говорит Паркер.

Мои глаза распахиваются.

— Я не верю в излишнюю аргументацию, поэтому спрошу только один раз, но мне нужно, чтобы ты была честна.

Я покрываюсь холодным потом. Дождь барабанит по крыше, как ружейная пальба.

Тихим, но напряженным голосом он говорит: — Ты была в моем кабинете. Нашла мой сейф и пыталась залезть в мой компьютер. Зачем?

Я вздрагиваю. Это непроизвольное сокращение, один из тех нервных импульсов, которые иногда возникают в мертвых тканях. У нас на ферме были куры; когда им отрубали голову, они еще несколько минут продолжали ходить, потому что тело могло выполнять двигательные функции без мозга.

Я одна из таких куриц.

Наконец я выдыхаю: — Я просто… хотела убедиться… что могу тебе доверять.

Что такое еще одна ложь, когда вся твоя жизнь построена на горе́ лжи?

— И теперь ты это знаешь, — нежно говорит он, поглаживая мое лицо.

Я сглатываю, делаю глубокий вдох, чтобы набраться храбрости, и прощупываю почву, чтобы понять, насколько там много акул.

— Ты не боишься, что я солью́ всю эту информацию прессе, если мы расстанемся?

Паркер напрягается. Я задерживаю дыхание в ожидании его ответа.

Наконец он говорит: — Никто из нас не пойдет в прессу. Нам обоим есть что терять.

В этом предложении я слышу явную, но невысказанную угрозу; если я разоблачу его, он разоблачит меня.

Итак, вот оно: Шах и мат.

Паркер добавляет с холодной окончательностью: — И мы не расстанемся. Мы созданы друг для друга; мы так похожи, что это пугает. — Он делает паузу, а затем говорит более мягко: — Когда мы вернемся в Нью-Йорк, то выберем кольцо.

Ах, как романтично! Разве не каждая девушка мечтает о том, чтобы ее выдали замуж? На самом деле я не могу придумать ничего лучше. Все мои мечты сбылись.

Я ничего не говорю, потому что мне больше нечего сказать.

Паркер поворачивает мою голову и целует в губы. Поцелуй начинается нежно, но быстро переходит в пылкий. Вскоре мы оба обнажены и занимаемся тем, что у нас получается лучше всего.

Несмотря на то, что я опустошена, несмотря на то что внутри у меня всё словно изрезано ножами, мое