Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

быть… ты тюремного преподобного видел? Молодой такой, свеженький паренек. Ну, как он к Робу приступил насчет покаяния, тот и предложил ему… хм… в общем, накоротке исповедовать через известное место, заодно, мол, потом вдвоем и покаемся.

По лицу Белокурого, несмотря на мрачность всей ситуации, поползла ухмылка. Это похоже на Леди Эллиот. Дерзость Робби он любил в нем больше всего:

— А он?

— А как, по-твоему, он мог согласиться, что ли? Он вылетел из камеры, как камень из пращи, в полном ужасе, сопровождаемый хохотом Эллиота. Робби ржал так, что тюремщики пришли проверять, не трёхнулся ли он окончательно… их он тоже послал. Ну, его избили, отлеживается.

— Ты говорил с ним?

— Нет. Он никого не хочет видеть. И от своих тоже отказался.

— Узнай, можно ли нам встретиться…

Но приговоренного к повешению Роберта Эллиота через два дня повезли на Грассмаркет. Дабы сломить дух упрямца Босуэлла и показать, чего стоит его умозрительная власть в Приграничье, король повелел, чтобы Белокурый присутствовал на казни своего капитана. Патрика Хепберна извлекли из камеры, заковали в кандалы, погрузили на повозку и отправили вниз, в город.

Король держал свое слово хотя бы в этом — шли первые дни января.

На Грассмаркете вокруг королевских виселиц уже собралась толпа, и две телеги прошли сквозь беснующуюся в предвкушении развлечения стаю — та, с приговоренным, и вторая, с мятежником — прошли сквозь поношения, непристойные вопли, позорные обвинения черни, сквозь град камней, дерьма, отбросов. Патрик не видел Роберта впереди, тот лежал в соломе на дне возка. Наверняка сторожа за эти дни покуражились над ним на славу: не граф, не кузен короля, не рыцарь, вообще никто, обреченный, уже почти мертвый. Шел к виселице Роберт скверно, честно сказать, почти не шел — тащили волоком, правая нога точно была перебита… для тех, кто помнил его танцующую, легкую походку, зрелище не из лучших. Нательная рубаха разорвана и кругом в крови, свежие и старые раны вперемежку на обнаженной груди, на шее, на голове, руки связаны, вместо левой кисти — месиво раздробленных костей, обернутых тряпкой. Но на эшафоте стоял прямо, хотя и бледнея от боли, длинные темные волосы, грязные и спутанные, заметал мелкий снег. Патрик не мог понять, отчего продрог до самого сердца, от этой картины полной, жестокой обреченности, или все-таки это январь… просто январь. И это несправедливо, Господи. Помимо того, что он первый раз видел казнь своего ближнего — прошедшего с ним огонь и воду, разменявшего по два раза смерть на жизнь и наоборот, мужчины, с кем он делил кров, хлеб, виски, дружескую привязанность, плащ в ночлеге, клинок в драке… не так должен был умереть лучший рейдер Эллиотов, Роберт, младший брат лэрда Парка — в бою, в седле, прошитый арбалетным болтом, в схватке, с клинком в руке, да хоть с распоротым от чужого ножа горлом, но не в джиге висельника. Тюремный священник, багровея от смущения, поднес ему распятие, почти ткнув в лицо, Роберт терпеливо приложился, потом улыбнулся, что-то сказал в сторону… преподобный в ужасе перекрестился и поспешно отступил. До сей поры Робби никак не выказывал внимания к присутствию на казни своего лэрда, ни словом, ни единым жестом. Безучастен, сосредоточен и спокоен, как перед броском на врага — так он уходил в смерть. Но когда ему на шею уже накинули петлю, вдруг нашел графа глазами и крикнул:

— Прощай, Белокурый! Не поминай лихом, будь счастлив!

— Прощай, Робби! — заорал Патрик в ответ, поднимаясь на повозке во весь рост. — Легкой тебе дороги, а там увидимся!

Несмотря на полумонастырское детство, у Патрика были особые представления о мире ином. Ему казалось разумным, что на другой стороне луны собираются только те, кого ты любил при жизни. И он охотно взял бы туда с собой Робби Леди Эллиота — чтобы, как здесь, прикрывал ему спину в бою.

Он видел, как в свалке падают его кинсмены под ударами мечей, и кровь, и брызги мозга на проломленном черепе, и развороченные кишки, и не морщился, как полагалось Босуэллу, но когда пенька с хрустом сломала шею Робу Эллиоту, на мгновенье прикрыл глаза.

Эта его слабость, конечно, тут же подтвердила молве их с Робертом любовную связь, но Патрику было уже все равно. С Грассмаркета его отвезли обратно на скалу, за решетку. Разумеется, король и не думал отпускать Босуэлла на свободу.

Горящий взгляд Эллиота из петли еще с полгода заставлял его просыпаться по ночам в холодном поту.

55

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, январь — март 1531

А потом он вообще перестал спать по ночам. Время сливалось в одну клубящуюся массу и облепляло глаза и уши — голосами и лицами. К нему приходили люди — и те, кого он видел раз в жизни, и те, кого любил, кого убивал. Здесь был старый Джон Хепберн, угасающий в кресле напротив камина, утомленный долгой жизнью, изливающий на внимающего потомка фамильную ненависть и алчность, не кротость, нет. Здесь были Пегий Пес Дуглас, и Роберт Эллиот, и Берк Маршалл — последний за минуту до того, как окончательно сдохнуть. Было бесчисленное множество Армстронгов, начиная от Джона Полурылка до растерзанной Джобом девочки. Был безымянный мальчишка-рейдер, самый младший в команде Берка, почти наверняка зарезанный Эллиотом в погоне возмездия. Здесь был Руперт Хепберн тоже — вот дьявол! — с петлей на шее! И даже Додд Бастард, еще не запытанный ими вконец, когда глядел на дядю с пониманием неизбежности в глазах. «Ты, Болтон…» — вновь говорил он, и напрасно было ему объяснять, что только имена у них одинаковые, что это не Белокурый засаживал ему в развороченный живот раскаленную кочергу — он не слушал объяснений, он улыбался, и из разорванного рта его ползли розовые, жирные черви. Ночь за ночью в сумерках приходили люди — не всегда с искаженными местью лицами. Они могли просто собраться возле ложа и смотреть, смотреть на него долгими часами своим мертвым безучастным взглядом, даже если снились ему — живые. И тогда черти начинали завывать и похохатывать, наползая из-под кровати, окружая постель, голосами, полными чудовищного злорадства. Но звучали они, только когда он опускал голову на тюфяк, закрывал глаза — а стоило снова сесть, и вопли адского воинства прекращались. Он перестал ложиться вовсе. Некоторое, недолгое время помогал молитвенник, пока Патрик не запустил им в особенно развязного черта, который смердел ему в