Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

мирных переговоров… он бы пришел, конечно, а дальше случилось бы все то же, что с Джоном Гилноки Армстронгом. Странная натура короля, где в равных долях были смешаны благородство, лживость, коварство, мошенничество, сентиментальная чувствительность, трусость, глуповатость, прозорливость, привязчивость, мстительность, делала почти невозможной игру по правилам. Тогда следовало, вероятно, еще раз подкупить Джеймса Стюарта? Брихин вздохнул и нахмурился. Он поднял налоги с арендаторов вдвое, он выжал все соки из хозяйств и кладовых трех замков Босуэлла и даже запустил лапу в церковную казну собственной епархии, но не смог собрать заново той суммы, которую он внес первым залогом. Кроме того, не было никакой гарантии, что, получив деньги, король вновь не обманет Хепбернов, ибо прецедент налицо, а старший брат Болтон до сей поры ставит ему в вину разбазаривание богатств семьи и вскрытие его личного тайника в Хаддингтонской церкви, как будто бы именно это не обеспечило ему, Болтону, освобождение.

Что оставалось? Душа, чувства. Морэй писал, что Его величество погрустнел и был весьма впечатлен трогательной историей с монограммами, стало быть, не зря бастарды приора добрую неделю портили стекла в замке… Морэй превосходно отыграл интермедию, толстый пройдоха, однако толку от этого Брихину не было никакого. Благодаря широкой сети знакомств епископа и его щедрости, подле короля то тут, то там находился человек, который с печальной миной вспоминал о красоте, уме или доблести графа Босуэлла, и Джеймс был вынужден выслушивать похвалы плененному кузену, хотел он того или нет. Но почему-то в данном случае воспоминания не смягчали сердце короля, и даже более того. Монсеньор Данбар раздраженно рекомендовал упрямому епископу более не надоедать Его величеству просьбами о помиловании родственника, если Брихин не хочет неприятностей для себя лично. Брихин не хотел неприятностей, Брихин искал лазейку. Как политик, епископ вполне понимал короля, но придерживался той точки зрения, что корыстолюбие в Стюарте взяло верх над логикой — или Данбар не осмелился посоветовать королю единственно верное. Если уж ты заковал в железо всех главарей границы и желаешь их укротить, то сделать это можно только одним способом. Убить. То же, что король, даже обобрав, отпустил их, сотворило ему врагов среди приграничников куда худших, чем они были до того. Поэтому, если Джеймс возьмется за ум, то быть племяннику без головы. А вот если сглупит, поддавшись алчности или сердечной склонности… Но пока что Джеймс Стюарт бил все — и тонкие, и грубые — расчеты Джона Хепберна, и это очень раздражало епископа.

— Дверь… — попросил он глухо, почти невнятно, — откройте дверь. Здесь темно, здесь очень темно, ваше преподобие…

Джон Хепберн сжал вслепую протянутую к нему руку, пояснил:

— Тут нельзя открыть двери, Патрик.

Джон Хепберн перевел дух — не только пришел в себя, но и узнал его, это больше, чем можно было ожидать. Рука Белокурого, скользя, прошлась по дядиному предплечью, плечу, лицу, снова упала на плед, сжалась в кулак.

— Нельзя… отчего же нельзя? Тогда хотя бы окно, — попросил он.

— Темно, потому что сейчас ночь, — объяснил ему епископ, как ребенку. — Скоро рассветет, и ты увидишь…

— Никогда не рассветет, — слабо возразил племянник, — вы не знаете, где я был.

— Слава Богу, ты пришел в себя, остальное неважно.

До конца жизни Босуэлл не терпел тьмы в незнакомых помещениях и наглухо закрытых дверей.

— Вы не знаете, где я был… — повторил он вновь и провалился в сон.

Оставив при нем Йана МакГиллана, Брихин и сам отправился в Босуэлл-Корт — выспаться за всю неделю. С того дня болезнь отступила, и граф пошел на поправку, но его душевное здоровье оставляло желать лучшего. Большую часть времени он пребывал в апатии, однако еще случались вспышки фамильного темперамента, тем более страшные, что почти полностью обессиливали его.

57

Когда епископ вновь вернулся в тюрьму на скале, то нашел племянника бледным и слабым, одетым в чистое, но сидящим на постели в излюбленной позе — спиной в стене, как если бы он всегда опасался удара сзади. Долгий и пронзительный взгляд впился в Брихина, едва тот вошел в камеру, а дальше прозвучал вопрос, который Белокурый хотел, но не успел задать Джону перед своей казнью — перед казнью, которой не было, которую заменила гибель Роберта:

— Расскажите мне про смерть, дядя… я убивал, но я не знаю, что это.

Экклезиаст не помог. Утруждая память, Босуэлл мог говорить кусками из Святого Писания, однако это не приносило ни покоя, ни смирения, ни умиротворения душе. Слова евангелистов словно бы текли поверх его разума, не затрагивая, не исцеляя бушующий на дне сознания хаос. Слишком много мертвых приходило к нему во снах, и этот вопрос вырвался изнутри сам собою.

Синие глаза блестели лихорадочно, возбужденно, как если бы приближался новый приступ горячки. Брихин отвечал ему спокойно и осторожно:

— Уничтожение нашего телесного образа. Тогда как бестелесная часть продолжает жить.

— Стало быть, вы все-таки верите? — лицо Белокурого исказила неуместная усмешка. — Или только из сострадания лжете мне сейчас?

Оба вспоминали при том разговор, состоявшийся каких-нибудь шесть лет назад. Еще не было ни тюрьмы в Эдинбурге, ни Приграничья с его острым и соленым запахом крови, ни придворной связавшей их интриги, ни даже подлинного духовного родства… был мальчик, очень одинокий по сути своей, и был молодой епископ, семьей присланный в Сент-Эндрюс за ним надзирать. И северное море в шторме билось о скалы внизу старого замка.

— Я хотел спросить вас…

— Спрашивай, — Джон Брихин поднял голову от бумаг на письменном столе. — Я же обещал тебе ответ на любой, самый неудобный вопрос.

— Я хотел бы знать, ваше преподобие, что вправду происходит, когда человек умирает.

Брихин немного помолчал, удивленный, но и обрадованный.

— Ну, этого вправду никто не знает, — отвечал он. — Хотя предположения различные имеются. Покуда сам не умрешь — не узнаешь доподлинно.

— Я пока не хочу умирать, — сознался юный граф.

— Это похвально, но в чем еще вопрос?

— Как по-вашему, что нам уготовано после смерти?

Епископ молчал еще дольше, глядя мимо графа, перед собой, затем соединил пальцы рук жестом столь клерикальным, что удивительно было — до какой степени выучка въелась в плоть и кровь. Он далеко не был уверен, что поступает правильно, более того, эти слова могли стоить ему карьеры, если не жизни, и все-таки