Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

сад, под яблони. Все было ровно так же, как восемь лет назад, если не считать заговора в Эдинбурге, недолгой дружбы короля, лейтенантства, резни Армстронгов и Маршаллов, гибели Роба, тюремного заключения на скале. Брихин в куртке налетчика с огромным наслаждением скрестил с ним клинок… епископу явно порядком поднадоела мирная жизнь. Они обменивались ударами и остротами, весьма в бесцеремонной манере обрисовывая внешность, умения и знания противника, и блистательный меч Джона Хепберна едва не повалил, как прежде, племянника с ног, и епископ почти торжествовал победу — ровно до тех пор, пока обратным хитрым приемом и внезапной подножкой не оказался в апрельской грязи сам… мальчик вырос и стал мужчиной. Брихин расхохотался, принимая протянутую ему сверху руку графа, поднялся, отряхнул сутану.

— Гнать прочь лекарей и знахарок, — порешил железный Джон, — с возвращением, ваша милость!

Вместо ответа Белокурый обнял младшего дядю и молча пошел в дом, волоча за собой бастард, прочерчивая на почве долгий, глубокий шрам до самых каменных ступеней крыльца. И Джон Брихин, вытирая боевой пот с лба, глядел ему вслед.

Время, ставшее таким медленным после казни Роберта, таким липким после горячки, теперь вовсе остановилось. Эллиот больше не являлся ему во снах и сонмы дьяволиц не тревожили ночного покоя. Он чувствовал себя пустым и мертвым, как весенняя, обнаженная, черная земля, мертвым, но слабо пробуждающимся для жизни, и где-то глубоко в нем шевелился зеленый, упрямый росток — отравленный, но неумолимо пробивающий себе путь на поверхность, тем более живучий, чем менее следовало ему жить. Сад епископа обсыпало яблоневым цветом, и Патрик днями лежал под деревьями, возле самых глаз наблюдая трепет Господней воли в том, как проклевывается трава, как снуют муравьи, которых он мог смести с дорожки одним своим дыханием, но, упрямые, они вновь возвращались к прерванному пути. Это наводило на мысли и в чем-то даже давало надежду. Ему нравилась идея жить для того, чтобы рассчитаться по-полной. Сейчас, через год, через десять лет — для этого Патрик Хепберн готов был жить очень долго. И сперва в нем проснулся волчий голод, а потом он начал разговаривать с Брихином — мало и редко, так, словно сила чувств и воспоминания о пережитом запирали уста, не могли излиться в тех немногих словах, на которые он был способен. Джон Хепберн после первого такого разговора поднес Святому Патрику огромную свечу, понимая, однако, что следом за исцелением тела потребуется врачеватель души… исповедник искушенный, умный и тонкий, он день за днем вытягивал из племянника чуть ли не по слогам страхи, боль, разочарование. Брихин разъяснял страхи, позволял разочаровываться, помогал отгоревать боль, а сам думал тем временем, что юноша, прибывший ко двору из Сент-Эндрюса в дедовском плаще на плечах, и мужчина, вышедший на волю в нательной рубахе кающегося из-под сводов тюрьмы Эдинбургского замка — это очень разные люди. Белокурый Босуэлл сильно изменился за время одиночного заключения, и дело даже не в измучивших его демонах. За двадцать тысяч сребренников Джеймс Стюарт убил доверие и приязнь своего искреннего сторонника и преданного вассала, и кто теперь носит его обличье? Как ранее — Болтон, так Брихин теперь смотрел в темные от медленно кипящего гнева глаза племянника и дивился тому, как причудливо тасуется колода, как проступает родная кровь. Солгала или нет Агнесс Стюарт своему нежному другу, а вел себя сейчас третий Босуэлл как природный Хепберн.

Они довольно долго молчали вдвоем у огня камина, уже завершив беседу, когда Джон спросил:

— Чего ты хочешь?

Спросил основное, ибо сильней всего его беспокоила именно временами охватывающая Патрика глубокая апатия. И получил предсказуемый ответ:

— Женщину… очень сильно. И — убить.

Брихин улыбнулся:

— Что касается женщин, в них недостатка нет, — и поддел легонько. — Я, признаться, был удивлен тем, что ты не отправился в бордель сразу из-за решетки…

— Не рискнул по старой памяти заработать еще одну порку от вас, ваше преподобие… — отвечал граф Босуэлл, глядя поверх дядиной головы. — Тогда пришлось бы вас в самом деле кастрировать, а это как-то совсем не по-родственному, правда?

Оба захохотали.

— Ты выздоравливаешь, — заметил Джон.

Патрик пожал плечами:

— Я и не был болен.

Сомнительное утверждение, подумал Брихин, когда черты недуга оставили столь явный след на душе, что это видно по приметам тела — по тому, как изменилась повадка, выражение лица, глубина взгляда.

Помолчав, Патрик продолжил:

— Но мне казалось, что все это — не со мной… все эти два года…

— Понимаю, — кивнул Брихин. — Убить тоже можно. Кого ты хочешь убить?

— Джеймса Стюарта, конечно.

Повисла было пауза, но железный Джон вышел из нее именно так, как того ожидал племянник:

— То есть, по дедовым стопам? Тогда уж — и переспать с королевой тоже.

— Когда он женится — всенепременно, — кивнул Белокурый с хищной ухмылочкой. — А что, дед и тут успел?

— Он — нет, но и до него были умельцы в роду…

— А это дед все-таки помог Джеймсу Третьему? Болтон мне не сказал.

— Болтон не знает. Если кто и знал — только Адам, да и то, вряд ли граф Патрик с ним откровенничал… Слушай, если уж я не знаю — значит, не знает никто. Похоже, лорд-адмирал унес эту тайну с собой в могилу и обсуждал ее только с чертями в преисподней. Но, учитывая, что графство он у четвертого Джеймса из глотки вырвал, думаю, рыльце в крови у обоих.

За ужином было крепко выпито, и Белокурый отправился ко сну в превосходном настроении. Брихин был верен себе — в постели графа поджидала рыженькая, уже полностью обнаженная девчонка. Граф улыбнулся, потянулся всем телом и погрузился в похоть, как в купель, смывающую любую усталость, дарующую забвение. Но, врезаясь раз за разом в девицу, он ощущал такую неистовую ненависть к Джеймсу Стюарту, посмевшему отнять у него на два года все чувства полноты жизни, что в голове у него мутилось… пришел в себя граф только от того, что рыжая рыдала, умоляя его остановиться, отнюдь не в рамках любовной игры, а потому что «нет, нет, больше не надо, пожалуйста, вы делаете мне больно, очень больно, ваша милость, смилуйтесь, ради Христа, вы меня убиваете!». Патрик скатился с нее, тяжело дыша, растянулся рядом, похлопал по круглой попе:

— Тихо, девочка, тихо… я погорячился. Дальше ты станешь плакать только от радости, обещаю.

Не хватало только, чтоб