Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

он был умен и тонок в политике, как сам сатана, он был одновременно чувствителен и безжалостен — как все это было знакомо Патрику по его собственному государю! — а личную выгоду и интересы короны ценил много сильней всех прочих, иногда вполне человеческих чувств. Сорокалетний Генрих Тюдор был восхитителен — и очень опасен.

Со своей стороны, Генрих был немало позабавлен тем, что отпетый приграничный рейдер и дважды государственный изменник Белокурый Босуэлл оказался и впрямь исключительно красивым двадцатилетним юношей, которому, казалось, пристало брать в руки лютню куда чаще, нежели меч. Первый же турнир, на котором копьем шотландца был внезапно выбит из седла тяжелый Саффолк, разубедил в этом короля. Первая же тайная встреча за закрытыми дверями, тягучий полуночный разговор научили не столько доверять своему молодому союзнику, сколько относиться к нему со вниманием. Поневоле Генрих проникся к Патрику симпатией, обнаружив в Босуэлле и схожие вкусы, и схожее воспитание — один вырос почти что в монастыре, другого готовили к епископскому престолу Кентерберри. Правда, куда больше возвышенных теологических диспутов на теперешний момент короля занимали темы вполне земные: сослав в глушь «вдовствующую принцессу Уэльскую», Генрих с помощью лучших богословов и законоведов пытался опровергнуть ради темных глаз и амбиций иной леди свой собственный многолетний брак. А Босуэлл был в разговоре гибок, как ореховая лоза, уклончив, как легкая лодка, лжив, как король холмов, и обольстителен, словно женщина.

— Итак, граф, что вы можете мне предложить?

Белокурый очаровательно улыбнулся:

— Все, что будет угодно Вашему величеству, начиная от моего меча и заканчивая моей жизнью.

— На кой-черт мне ваша жизнь? — удивился Генрих Тюдор. — Я не дама, чтобы требовать подобных подношений. Скажите, что вы можете, а жизнь оставьте пока при себе.

Он мог все — или он так говорил, но деньги брал так, словно мог вдвое больше. Это подкупало.

— Томас, — сказал король Англии Кромвелю, когда за Босуэллом затворилась дверь кабинета Его величества, — подумай, чем нам может быть полезен этот шотландский подонок…

Это было лето равно веселое и беззаботное в его жизни, ибо он наблюдал один из лучших спектаклей на сцене жизни. Анна Болейн, с ее лицом капризной кошки и грацией болотной гадюки, уже и в мыслях, и на деле составляла собственный двор, при том, что законная королева продолжала здравствовать в изгнании, вызывая у всех честных католиков глубокое сочувствие.

— А вы, мой белокурый друг, — спросила мистрис Болейн у Хепберна, — какую рыбку в мутной воде здесь ловите вы?

— Любуюсь вами, леди, — отвечал он в тон насмешнице, — а также продаю дяде племянника.

Босуэлл с полным бесстыдством озвучивал свои намерения — тем более, что его история уже обошла все сочувствующие придворные уши, и некому было сомневаться в искренности его намерений. А в чем еще можно обвинить человека, когда он сам во всеуслышанье сознается в своей двуличности? Мужчины относились к северянину настороженно, предпочитая не связываться, дабы не нарваться на свару, ибо Хепберн быстро обозначал границы взаимодействия, но женщины не могли остаться равнодушными. Придворные дамы разве что не скандалили публично за благосклонность красивого шотландца, Патрик едва отбился от Гольбейна-Младшего, желавшего живописать его на холсте, яко Париса. Хепберн отвечал, смеясь, что Троянская война окончена.

— Правду ли говорят, что вы королевской крови? — продолжала допытываться мистрис Болейн.

— Отчасти, леди, — отвечал он, — я и впрямь по женской линии — потомок Плантегенетов через Джона Гонта.

— И королевских Стюартов, — добавила она как бы про себя. — Добрая порода, Патрик Хепберн. А не выдать ли вас в Лондоне замуж, прелесть моя?

Тот, кого она столь вольно перекрестила в женский род, смотрел на нее с глубокой иронией, возвышаясь над дамой больше, чем на голову. Вот же дерзкая стерва!

— Отчего бы нет, — согласился с готовностью, — на другой день после вашей свадьбы, моя прекрасная леди!

Узкое лицо Анны пошло пятнами. Ходили слухи, что она наконец уступила королю — невенчанной, и на сроки, в которые Генрих набьет ей брюхо, при дворе заключались пари, так что вопрос брака для нее был весьма болезненным. Но более Патрика Хепберна она не задирала.

63

— Вы напрасно так грубо срезали Анну, милорд, — раздался тихий голосок откуда-то у Босуэлла из-под локтя. — Спору нет, она в своей бесцеремонности переходит порой все границы, но и мстить умеет, как никто…

С Джейн Сеймур, которой прочили место фрейлины при новой королеве, у Хепберна за эти два месяца сложилась самая платоническая дружба. Она не представляла для него интереса — хрупкая, бесцветная, с косенькими глазами домашнего кролика — но была неглупа, и поболтать с ней было приятно, тем паче, что Джейн была сама не своя до последних слухов и новостей и вечно имела их в рукаве целую дюжину. Джейн, напротив, тайно восхищалась северянином, но предусмотрительно не позволяла себе увлечься — граф Босуэлл был уж слишком, вызывающе, неприлично красив, если вы понимаете, о чем я, а на манеры таких мужчин Джейн насмотрелась на примере своих братьев, вольных уилтширских дворян. Старший, остепенясь, женился, а младший, высокий, темный, с фамильной рыжеватой бородкой и лукавейшими глазами, был несносен даже в кругу семьи. Двадцатичетырехлетний Томас Сеймур, лоботряс и бабник, стал для Белокурого самой подходящей компанией на все время пребывания в Англии. Они вместе охотились, выпивали, затевали бесчисленные интрижки, и Том, болтливый почти как Хантли, делился с Белокурым самыми сокровенными мечтами. Самая сокровенная из сокровенных у него была всего одна — подняться в королевстве повыше, неважно, каким способом. Вторым по списку стояло — прибыльно выдать замуж сестру.

С этим намерением он и приступил к Босуэллу, ссылаясь на то, что Джейн к нему благоволит.

— Прости, друг мой, — отвечал Хепберн, — твоя сестра — воистину достойнейшая леди, однако я не имею намерения жениться на ней. Да и не смог бы — я помолвлен.

Так он отвечал на всякое неуместное предложение.

— Зачем же ты разбил бедной девочке сердце? — вознегодовал Томас. — Или ты полагаешь, что у нее нет защитников⁈

— Я⁈ — удивился Босуэлл. — Уж не тем ли, что мы с ней вдвоем втихомолку высмеивали нескладную фигуру мистрис Болейн? А ну-ка, призови ее сюда и пусть говорит при мне!

— Но женская стыдливость…

— Женской стыдливостью, Том, меня не проймешь.

— А если,