Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

насладился ими сполна. Король сошел с кресла, скинув с себя плащ, проведя кончиками пальцев по склоненному загривку кающегося, ероша волосы, как шерсть присмиревшему псу — так что Хепберн помимо воли вздрогнул.

— Вот таким я тебя люблю! — сказал он Белокурому, жестом поднимая того с колен.

Весьма кстати — графа трясло не столько от холода и усталости, но от злости. Таким — униженным и ничтожным, со связанными висельной пенькой запястьями, совершенно беспомощным. Да будь ты проклят, кузен!

Темный взор канцлера Данбара впился в его лицо, в толпе ближних лордов короля прошел ропот, на физиономии Хантли застыло очень сложное выражение, краем глаза Хепберн поймал сочувствующий взгляд Арранского бастарда.

— Покорность очень тебе к лицу, — продолжил король, — а смирение пред государем так и вовсе никому не вредило.

Они стояли теперь в футе друг от друга, Хепберн вынужден был посмотреть на врага… и был поражен до глубины души. Король улыбался ему, как прежде, словно все, произошедшее между ними, было короткой и приятной шуткой.

— Я прощаю тебя и принимаю твое покаяние, твою жизнь и верность, которые ты предлагаешь, — объявил Джеймс Стюарт для всех и прибавил вполголоса. — Кровь Христова, ну ты и дурень, кузен. Еще немного — и пришлось бы тебя казнить. Вот была бы умора.

Слова Джеймса отдавались в голове гулко, как говор в пустом доме, голова болела, происходящее представлялось, словно в тумане. Если бы не слабость от нервного истощения, бешенство кипело бы в каждом волокне его тела. Джеймс говорил это на виду у всего двора, пять футов до остолбеневшего Хантли, до ошеломленного лягушонка Аррана, и руки, руки связаны, и никакой возможности добраться хотя бы до ножа!

— Такого красавчика, — произнес король, улыбнувшись, — и под топор… Ты что же думал, я уступлю?

Поманил ближе, вглядывался в кузена, с нежностью изучая приметы перенесенного страдания, физического и душевного. До мелочей мог рассмотреть Патрик Хепберн своего государя, и плотное золотое шитье колета, и жесткие складки крахмального воротничка, и богатый бархатный боннет над длинным треугольным лицом… лишь бы не смотреть именно в лицо, не выдать себя при виде нежной, ускользающей усмешки, веснушек на скулах, светлых льдистых глаз.

Джеймс Стюарт повзрослел и нагулял силу за эти два года, пока Патрик Хепберн гнил в тюремной камере, послужив камнем в фундамент его величия. Король склонил голову к плечу, весьма удовлетворенный увиденным, повернулся на каблуках, отошел, уселся обратно в кресло:

— Патрик Хепберн, граф Босуэлл, твое раскаяние тронуло мне сердце, и подлинный господин должен быть милостив к слугам своего дома. Ты прощен в твоих винах и восстановлен в землях и титулах, да не преступишь ты моей воли впредь! Отныне ты вновь — хранитель Средней марки, лэрд Лиддесдейл, граф Босуэлл, барон Крайтон, лорд Хейлс, великий лорд-адмирал Шотландии… — и протянул руку для поцелуя.

На коленях ползти, и приложиться едва-едва, и удержаться, и не вцепиться зубами.

— Он до сих пор его любит! — возмущенно шепнул молодой граф Арран брату, Джеймсу Финнарту. — Он любит его больше всех, больше, чем меня!

— Он не любит никого вовсе, не обольщайся, — отвечал ему Арранский бастард, — ни тебя, ни его, тем более… кроме себя. Любить только себя — самое естественное для короля дело.

Босоногий, в исподней рубахе, трясущийся от холода и сердечной боли, жалкий донельзя стоял пред взорами всего двора первый барон Приграничья — как напоминание, что всякий может быть и вознесен, и поражен одною и той же дланью, волею короля. Тысячи жал язвили открытую рану его души… и наследное адмиральство — как возмещение за два года в тюрьме. Прощен… Вот только ты не прощен в своих винах, Джеймс Стюарт, думал Белокурый, вновь опустив глаза вниз, до крови прокусив губу — только этот железный вкус во рту да дядюшкин постулат, что всему свое время, останавливал его от того, чтобы кинуться на короля в припадке холодной злобы.

— Финнарт, освободите моего кузена от этих позорных уз…

Все еще не поднимая глаз, он видел, как лезвие даги Арранского бастарда втиснулось между ладоней, врезалось в тугую веревку.

Толпившиеся в отдалении кинсмены наконец окружили своего освобожденного графа, Уилл Ролландстон накинул на заледеневшего племянника плащ, «нью-хепберн», алый, как свежая кровь, окутал его с головы до ног. Патрик не мог понять, отчего так холодно — от босых ли ступней на камнях Королевской мили, где всего лишь два года назад умирали его люди во славу короля, или от нестерпимой ледяной ненависти, выжирающей душу изнутри. Из него ушел огонь страсти, остался только blood feud, кровный расчет, и память, долгая память… Он молча терпел, почти не шевелясь, покуда МакГиллан сноровисто одевал своего лэрда, как мертвого. Глаза его были пусты, он глядел прямо перед собой, кажется, даже не понимая, что все закончилось, что его уже не вернут в камеру, что заключение позади. Но даже одетым Белокурого била дрожь. Он был равно мерзок себе и беспомощен в переполнявшей его ненависти и скорби. Но когда дядя взял его за плечи, чуть встряхнул… на Ролландстона обратились черные от злости провалы глаз на худом, бледном лице. Лорд Уильям аж крякнул, едва не отступив в сторону, и вместо того сказал:

— Можешь держаться в седле?

— С чего бы то — нет? — спросил его Белокурый. — Я ведь не мертв. Но и в том случае меня просто положат поперек седла…

Ролландстон усмехнулся в бороду. Это Хепберн. Это первый из Хепбернов.

— Куда тебя отвез… то есть, куда ты поедешь?

Патрик молчал, смотрел на небо, щурился на голые ветви деревьев. Все это было знакомо, но очень непривычно. И ощущал он себя, если уж честно, слабым, как дохлая кошка.

— На север. В Брихин.

Ну да, подумал Ролландстон, это предсказуемо.

И в самом деле отвез графа Босуэлла к брату.

59

Шотландия, Брихин, апрель 1531

Три недели он только и делал, что спал. Пил воду, подкрашенную вином, мало ел, едва шевелился. Просыпаясь ранним утром, смотрел через распахнутое окно в епископский сад, еще влажный после ночного дождя, и думал. Сумеречные тени постепенно отползали по углам спальни, по мере того, как небо на востоке светлело. Так однажды, проснувшись, он нашел возле своей постели кожаную безрукавку, дагу и бастард — то было ненавязчивое приглашение от дяди. Он облачился и вышел в