Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Болтон мог бы поклясться, что за последний год, начиная со смерти злополучного Уилли Скотта, Роб не сходил с седла, прервавшись в грабеже и убийствах только на короткую отсидку в Джедбурге, откуда его вытащил Патрик. Он отощал в бегах, высох телом до сплошных мускулов, был гибок и тверд, как стальной клинок, и вдобавок больше никто не решился бы назвать его «Леди Эллиот», теперь у него был взгляд мужчины, убийцы, дьявола. Он стал жесток наподобие Хея, и говорили, что и убивает он теперь больше для развлечения, чем по необходимости. Братья — и те не могли ничего от него добиться, похоронив еще при жизни, ибо все одно, вскорости ждала Роба пеньковая петля или поцелуй милосердия.

Эллиот первый отворил уста:

— Мое почтение, Патрик Болтон. Зачем пожаловал?

— Хотел повидать тебя, Роб.

Повисло молчание. Роберт улыбался, глядя на бывшего подельника. На лице его было написано: «бери, если сможешь».

— Ну что, повидал?

— Повидал, Роберт. Выглядишь так себе.

— Уж извини, старина, все дела, дела…

Вот стоило за этим тащиться в Чевиоты. Ясно же было изначально, что Эллиот не станет разговаривать. Вечно завиральные идеи Брихина добавляют хлопот старшему брату. И все-таки Болтон сказал то, за чем приехал:

— Заканчивай с этим, Робби, лишняя шумиха Патрику ни к чему.

Роберт пропустил реплику мимо ушей:

— Какие новости от лэрда?

— Лэрд проводит время на скале, но не пьет с королем виски.

— Прискорбно…

— И будет на скале до тех пор, пока король не возьмет Роберта Эллиота.

Роб кивнул в знак того, что услышал его слова, сидя в седле прямо, но расслабленно, он жевал травинку, и этот стебелек, крутящийся в уголке его свежего рта, очень раздражал Болтона. Свесив голову к плечу, Роб выглядел теперь, как мальчишка, обдумывающий очередную шалость.

— Король меня не возьмет. Привет и поклон нашему лэрду. Жаль, что все так вышло. Передай Босуэллу, я не заставлю Его милость стыдиться своего капитана.

Болтон, впрочем, и не надеялся на согласие, но отказ все равно омрачил ему настроение. Можно было, конечно, рискнуть и повязать Роба и сейчас, но, как-никак, они были старыми боевыми товарищами.

— Ты больше ничего не хочешь добавить, Роберт Эллиот из Парк-тауэр?

— Мне нечего добавить, Патрик Хепберн, лорд Болтон.

Патрик Болтон небрежно опустил руку на луку седла, принагнулся, потрепал по шее своего гнедого, на самом же деле — примеряясь к пистолю в седельной сумке…

— Осторожно, — прозвучал приятный, мелодичный голос, — лорд Болтон, я ведь помню твои условные знаки. Прежде, чем первые из Бинстонов покажутся за твоей спиной, мой нож придет тебе в кадык… быстрей, чем пуля, поверь мне. Разойдемся, как друзья, или ты хочешь своей немедленной крови?

Так же неторопливо Патрик Болтон выпрямился, лицо его было тронуто яростью, а Леди Эллиот улыбался.

Шесть верховых разъехались по трое в сумерках каждый на свою сторону.

Следующие четыре с половиной месяца Болтон провел в выматывающей погоне за Робом Эллиотом, потеряв свыше полусотни человек и дважды будучи сам крепко ранен, пока Босуэлл из-за решетки не прекратил своей волей эту братоубийственную резню, пригрозив лишить дядю дарственной на манор в Болтоне. Это был удар ниже пояса, и Патрик-старший не общался со своим лэрдом несколько недель, втайне, впрочем, сознавая, правоту племянника. Тут все было прекрасно и по-рыцарски справедливо, кроме одного — Джеймс Стюарт посчитал поведение Роберта окончательным вызовом королевской власти, а Босуэлла — по-прежнему покровительствующим убийце. За вассала, известное дело, платит тот, кому он служит. Нищие на паперти перед Сент-Джайлсом с жалостью поговаривали, что молодой Босуэлл, по-видимому, будет обезглавлен.

53

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, апрель 1530 — январь 1531

Первое, о чем он просил Брихина — не извещать мать. Ему невыносимо было даже вообразить ее в толпе возле эшафота. Первое, о чем подумал Брихин — как он скажет Агнесс. Непонятно, на какую ухмылку фортуны, всегда, впрочем, благоволившей ему, еще рассчитывал Джон Хепберн, но он утверждал и теперь, что надежда есть. Этой надеждой были переменчивое сердце вечно колеблющегося Джеймса Стюарта и не до конца обескровленная мошна семьи, однако, получив известье о том, что король склоняется к тому, чтобы окончательно лишить себя его общества, Белокурый сделался на редкость спокоен. К нему вернулось самообладание, уверенность в себе, деятельность, почти ровное расположение духа. Из больного подростка, каким он промучился последний год, Патрик Хепберн вновь сделался мужчиной. Был только один вопрос, который всерьез волновал его, но он решил, что попросит Брихина провести с ним последнюю ночь, перед казнью, тогда и поговорит. Пока же надо было избавить себя от назойливых мыслей о близкой смерти:

— Принесите мне книги.

— Какие ты хочешь?

— Да любые, дядя, мне все равно… Писание. Цезаря, Цицерона, Овидия… я лучше всего Гомера выучу наизусть, но не могу позволить себе потерять рассудок…

В итоге он выучил наизусть не Гомера, но Екклесиаст. Оно наиболее подходило тогдашнему настроению Патрика Хепберна. «Есть зло, которое видел я под солнцем, и оно часто бывает между людьми».

— Почему бы тебе просто не попросить короля о помиловании? — спросил Брихин, пристально наблюдая за ним, склонившимся над страницей. — Уверен, он только того и ждет… Эллиота возьмут со дня на день, еще никому не удавалось так долго уходить от погони даже в Спорных землях. Мир, заключенный тобой, он разорвал еще до Рождества, и рейдеры уже пополнили свои кладовые, значит, он опять сможет их стричь… прошло довольно времени, чтобы можно было сказать, что ты достаточно наказан за самоуправство в переговорах. Тебе нужно только попросить.

— Никогда, — граф, улыбнувшись, поднял глаза от «Tristia», — я никогда этого не сделаю, я ведь уже говорил вам. Если кому и угодно просить — пусть Джеймс Стюарт просит о помиловании меня, за мои поруганные честь и свободу, преданность и верность.

— Значит, это сделаю я.

— Если это сделаете вы, дорогой дядя, я потребую у канцлера Данбара церковного суда и дам свидетельские показания о том, как умело вы нарушаете христианские заповеди своим неправедным образом жизни, а тогда уж… жирное пастбище в Брихине вам более не грозит!

Джон Хепберн на мгновение онемел — что значит, достойный ученик! Угроза не столь его впечатлила, сколько то, что