Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Роберта Максвелла встретил его мачеху выходящей в самом деле из королевской часовни. Она была задумчива и тиха. Мальчишка заглянул в полуоткрытую дверь — Джон Хепберн, епископ Брихин, коленопреклоненный, стоял на молитвенной скамье, уронив голову на руки жестом то ли крайнего опустошения и бессилия, то ли глубокого покоя. Из длинных сильных пальцев сочилась темная, густая нить янтарных четок, на которой мерно покачивалось распятие.

51

Но сдержать обещание, данное леди Максвелл, Джону Хепберну выпало далеко не сразу. Епископ Брихин не отправился к королеве немедленно, как-то можно было бы ожидать. Он позволил Ее величеству отдохнуть от хлопот, создаваемых Хепбернами, и снова появился во дворце лишь через две недели, подгадав под очередной визит к племяннику. Ожидая, когда ему дадут знать о том, соблаговолит ли королева принять его, Брихин с глубокой иронией припоминал обстоятельства их последнего общения с Маргаритой — когда он спасся от ее интереса исключительно постом и молитвой. Сейчас, окрыленный доверием и лаской Агнесс, он, конечно, мог бы в известном смысле принести себя в жертву интересам семьи и конкретно — графа…

Или не мог.

С шорохом отступила шпалера, Ее величество вышла из кабинета в зал, села возле камина, поманила просителя жестом пухлой руки. Созерцание этой полнокровной дамы, тучной, словно стада египетские в счастливые семь лет, тут же вернуло благочестивого епископа в объятия обета целомудрия. Пожалуй, все же стоит попробовать не столь явное обольщение, как он планировал попервоначалу.

Раздался голос, низкий, грудной, властный. За прошедшие полтора года Маргарита Тюдор прибавила не один фунт веса.

— Что вам угодно от вашей королевы, ваше преподобие?

— Милости, — отвечал тот. — Милости и справедливости, Ваше величество.

— Я знаю, о ком вы пришли просить, епископ… право, это не в моей власти.

Джон Хепберн молчал и ждал, и взгляд его, светлый, прозрачный, сияющий, разрезал это молчание Маргариты и пространство вокруг нее, как алмаз режет стекло. Он смотрел королеве в глаза, но она чувствовала себя едва ли не раздетой. Ужасная порода эти Хепберны, и в каждом из них, даже под сутаной, скрывается бунтарь, убийца, грабитель, насильник, воин. Джон Хепберн мимолетно улыбнулся, голос его прозвучал мягче лучшего шелка:

— Моя непреклонная госпожа…

И так он произнес это, что Маргарита вздрогнула. Мало кому удавалось так нежно совместить в одном и том же тоне обожание и угрозу. Внезапно Маргарита словно перенеслась на тридцать лет назад, ибо так когда-то говорил его отец, на которого Джон обликом не похож нимало, посол Его величества в Англии, шотландское исчадие ада Патрик Хепберн, первый граф, беспринципная коварная тварь, убийца короля… и теперь голос праведника Брихина воскресил это невозможное воспоминание. Так вот от кого перенял мальчишка Босуэлл и манеру, и ухватки, и дьявольское, искусительное, ледяное обаяние — от дяди-церковника. Сорокалетняя королева быстро взглянула на молодого епископа, но тот был само спокойствие, сама безмятежность. И вновь заговорил, снимая морок своего предыдущего, вполне плотского заклятия:

— Позвольте, моя госпожа, я расскажу вам одну историю. Мне было четырнадцать, когда мой самый старший брат, второй граф Босуэлл, привез в Хейлс невесту — прекрасную, как заря…

Маргарита помрачнела.

— Да, вы правы, — кивнул Джон с циничной усмешкой. — Она была даже слишком хороша для добродетельной леди… а мне было четырнадцать, я был ревнивый мальчишка, и любил старшего брата больше жизни. Я стал следить за ними, моя королева, хоть и стыдно теперь в этом признаться. Год после свадьбы они пробыли вдвоем, у нас на виду, не отлучаясь из замка, кроме краткой поездки в Эдинбург — брат хотел похвастаться своей красавицей, которая уже носила его ребенка, перед целым светом. За время их отлучки я даже пробрался в их покои, но и там не обнаружил ничего предосудительного. Я пришел к выводу, что графиня, по-видимому, любит своего мужа, и верна ему. А как решили бы вы?

— По-видимому… — эхом повторила Маграрита, глядя мимо железного Джона, прямиком в свое прошлое.

— Граф Босуэлл — сын своего отца, — негромко продолжал епископ. — Я готов принести в том присягу… если было это было не так, мой голос раздался бы первым еще двадцать лет назад, пусть даже правда стоила бы мне жизни. Но я ведь не только не усомнился — я был его воспитателем, дорогая моя госпожа.

Голос Джона потеплел и приобрел доверительные нотки.

— Ах, если бы я могла верить вам, ваше преподобие… но сдается мне, вы просто выгораживаете эту… этого белокурого черта, вашего племянника.

— Зависть и ревность… — улыбнулся в ответ Джон Хепберн.

Королева изменилась в лице.

— Зависть и ревность, — подчеркнул Джон, — о нет, моя королева, они не позволили бы мне ошибиться… вы можете верить мне вполне.

Он не сказал — сын Адама, он сказал — сын своего отца.

Епикопу Брихину даже не придется подвергать себя епитимии за ложь под присягой.

Он снял одну из причин заключения, но оставалась и вторая, куда более существенная — ибо неуправляемая.

Кровавый след тянулся за Робби от Киркубриджа, Чевиотов и до Ланарка — по свежему снегу, как прежде — по траве, по осенней листве. Молодой Эллиот словно с цепи сорвался, он со своей кошмарной сотней гулял по обеим сторонам границы, вдоль и поперек. Сгоревшие фермы, обобранные жители, изрубленные тела в придорожных канавах… Если он таким образом хотел дать понять властям, что только Белокурому под силу держать его в узде, то добился прямо противоположного — король решил оставить Патрика за решеткой до тех пор, пока не повесит его капитана. Робби уже дважды был вне закона — и как Эллиот, и как «конченый», ибо старинный его лэрд, Бранксхольм-Бокле, кому он служил по присяге прежде Босуэлла, торжественно объявил, что больше не желает его услуг и дал награду за его голову. Но мало было объявить награду — никто, ни даже Клем Крозиер, поставивший то себе в кровный долг, не могли взять Роберта Леди Эллиота, ни живым, ни мертвым, ни даже ухватить след его галлоуэя, ни дым от его костра.

С первым снегом Патрик Хепберн, Белокурый граф, перестал выходить из камеры, смотреть под скалу со стены — потому как всякий раз его немыслимо тянуло кинуться вниз. Он зримо, почти ощутимо представлял свое тело, изломанное, распростершееся на белом, в пятнах крови… тут, кстати, и обозленный король сделал доброе дело, запретил прогулки. Йан МакГиллан каждый