Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

— Джон Хепберн, епископ Брихин, коленопреклоненный, стоял на молитвенной скамье, уронив голову на руки жестом то ли крайнего опустошения и бессилия, то ли глубокого покоя. Из длинных сильных пальцев сочилась темная, густая нить янтарных четок, на которой мерно покачивалось распятие.

50

А дальше само собой произошло нечто, доселе немыслимое.

Агнесс Максвелл оказалась в объятиях Джона Хепберна.

Собственно, она и так пребывала там некоторое время, пока он пытался успокоить ее истерику, но теперь их взгляды встретились, и дама внезапно осознала, что ее прижимает к себе молодой, сильный мужчина, чье суровое лицо, так похожее и одновременно отличное от черт покойного первого мужа, чьи сияющие глаза находились к ней совсем близко. И Брихина, на мгновенье ошеломленного тем самым единственным во всю его жизнь шансом, как видно, посетила сей момент та же очевидная мысль, от которой Агнесс бросилась краска в лицо… ибо наконец-то она поняла, прочла по одному этому взгляду истинную, нимало не скрытую природу многолетнего отношения к ней бывшего деверя.

И Джон Хепберн, теряя голову, наклонился и поцеловал даму — поцеловал с той силой пола и права, что лишает женщину воли сопротивляться. Хотя леди Максвелл упиралась изо всех сил руками в грудь епископа в тщетной попытке разорвать объятия, это не приносило никакой пользы, Джон не обращал ни малейшего внимания на ее протест. Она не успела почувствовать себя оскорбленной, но все в ее мире перевернулось с ног на голову — Агнесс Максвелл привыкла думать о себе, как о даме средних лет, матери взрослых детей, почти что бабушке, и уж никак не ожидала покушения от мало того, что родственника, так еще и священника.

Но как, при всей его железной, безжалостной хватке, он был нежен, Боже милосердный!

Поцелуй, полный огня, головокружения, жажды, тоски, неразделенности и утоления. Он брал, отдавал, умолял, требовал. Он соблазнял обещанием искушения более острого, соблазна более яркого. Джон не делал с ней ничего необыкновенного — только его руки на талии, только змеиное жало, проникшее к ней в рот — но ощутил, тем не менее, как она перестала противиться, покоряясь его дерзости. Это был единственный поцелуй в жизни лучезарной Агнесс, во время которого ей хотелось умереть. Пропасть в нем, никогда не возвращаться обратно. Остаться в живых и принадлежать этому мужчине полностью и немедленно. Никогда его не встречать или убить сейчас же. Он целовал так, как если бы тем самым овладевал ею. Во всяком случае, именно это растерянная Агнесс ощущала в телесной силе Джона Хепберна.

Несколько мгновений, украденных у времени и судьбы, миновали скорейше.

— Господь милосердный, помилуй нас, Джон, это грех, это ужасный грех, как вы могли так обойтись со мною…

Она едва не плакала снова.

Джон Брихин, выпустив Агнесс из объятий, прислонился к стене, чуть запрокинув голову, сквозь полуприкрытые веки глядя на свою перепуганную даму. Сердце его билось столь сильно, что сотрясало грудь под сутаной. Он выглядел, как человек, пьяный от плотского желания, но трезвел с каждой минутой — церковная выучка хороша тем, что принуждает держать в узде свои чувства.

— Не бойтесь, Агнесс, — наконец произнес он очень мягко и по привычке чуть насмешливо. — Я помню, что вы запретны для меня трижды, и не заставлю вас рисковать спасением души… хотя, будь цена только в моей душе и жизни, я отдал бы их с радостью, дражайшая леди. Спасибо, что позволили немного помечтать.

— Помечтать⁈ — урожденная Стюарт понемногу приходила в себя.

— Я убил бы всякого и увез вас, чтоб жениться хоть силой, — прервал ее Джон Хепберн своим спокойным голосом, — не будь рукоположен к тому черному дню, когда погиб брат, а вы овдовели, дорогая. Не будь я так беден…

Повисло долгое молчание. Не было надобности что-либо объяснять. И потому железный Джон сказал то, что она и ждала услышать в этой тишине, с легким вздохом:

— Возложите на меня ваши печали, дорогая Агнесс. В конце концов, именно за тем меня и сделали священником.

— Это было чудовищной ошибкой…

— Что именно? — улыбнулся Джон. — Не отвечайте, не надо… оставьте мне право думать, что вы пожалели именно обо мне.

— Это так, — отвечала она медленно. — Мне жаль вас, потому что вы всегда были добры ко мне… как брат.

— Я всегда любил вас, с той минуты, как впервые увидел… рядом с братом.

Они стояли в нише галереи, в десяти футах от входа в часовню королевы. Джон Хепберн пообещал пажу исповедь, но исповедаться выпало ему самому. Он говорил негромко и недолго, однако эти несколько фраз упали в слух леди Максвелл, словно горящие стрелы, поджигающие кровли в осажденном городе. Она чувствовала, как обрушалась ее оборона, и, когда епископ взял ее за руку — самым естественным жестом, сплетая пальцы со своими в замок — не отняла руки. Если бы кто-нибудь застал их в этой галерее, где время остановилось, то решил бы, что Брихинский епископ, лицо которого сейчас во вдохновенности спорило с первохристианскими проповедниками, говорит о бренности мира своей суетной прихожанке… в известном смысле, Хепберн и в самом деле разъяснял ей свой символ веры.

Потом они оба молчали.

После Агнесс взглянула на Джона, который ожидал от нее не решения, не ответа, но хотя бы одного слова.

— Видит Бог, Джон, я любила вашего брата первой и самой сильной любовью… — Агнесс Максвелл помедлила, собралась с духом и все-таки завершила фразу. — Но сейчас мне кажется, что единственный мужчина, за кем мне надлежало быть замужем — это вы… и что перед этим ваша бедность! Спасибо за то, что сделали для моего сына… Адам не смог бы дать ему больше, в Адаме была мягкость, непозволительная с таким, как Патрик… и спасибо, что любили его!

— Только не выдавайте меня графу, леди, этот паршивец и так вил из меня веревки, пользуясь своим сходством с вами, — хмыкнул Джон Хепберн.

Привстав на носочки, леди Максвелл потянулась и поцеловала бывшего деверя в лоб.

— Как покойника! — ухмыльнулся епископ. — Даю слово, Агнесс, я вытащу нашего графа из-за решетки, или гореть мне в аду, кровь Христова!

— Вы — самый удивительный человек из всех, кого я знаю, Джон Хепберн, — улыбнулась в ответ Агнесс. — Итак… исповедь, ваше преподобие?

— Если вам угодно, моя любимая, — глаза Брихина блеснули.

Час спустя паж