Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Дивного графа… Патрик сильно изменился за минувший год, он стал опасен, очень опасен, и король покамест не понимал, что делать с этой открывшейся ему новой силой. Королева-мать приступала к нему с просьбами казнить наглеца, рассуждая, как впору графство Босуэлл было бы ее новому мужу… но Джеймс за год также слегка устал и от властолюбия и алчности своей матушки. Когда-то он дружил с Хепберном, да и потом, не так много при короле было людей, с кем Джеймсу было хотя бы не скучно. Стюарт не хотел сознаться себе, что тоскует по обаятельному кузену, по тому Дивному графу, с кем было так легко и живительно весело во времена Ангуса. И Хантли также надоедал ему мольбами за общего родственника, пока король не пригрозил и Хантли, за длинный-то язык… поэтому пусть-ка Белокурый сидит, до тех пор, пока он, Джеймс, не примет решения. Хепберны должны быть довольны, что он отдал им наследника, Болтона, и что не казнил главу семьи, как, скажем, Уильяма Кокберна Хендерленда или Адама Скотта, короля воров с Ярроу, чьи отрубленные головы пустым и тяжелым взглядом всматривались в горожан со стен СтарогоТолбута. Хоум и Керр уже покинули столицу, став много бедней, чем были, но они восполнят свои потери при первой новой луне над Чевиотами. В июле король самолично, во главе войск, отправился на границу, и стяг Стюартов поплыл в сторону Лиддесдейла, Аннандейла, западного побережья страны… он штурмом взял Лохвуд — гнездовище Джонстонов, и только малая часть из них сумела уйти невредимыми, он, под честное слово лорда Максвелла, данное, впрочем, из заключения, вызвал к себе Джона Гилноки Армстронга — но повесил все три десятка его людей, и его самого, там же, в церковном дворе, хотя обещал милость каждому, пришедшему с повинной. Но больше крови — циник Брихин был прав — король хотел денег, денег и власти, и был разъярен, когда его слуги, всего неделей опоздав к визиту епископа в Караульню Лиддела, сообщили ему, что все так называемые богатства рейдерского замка — не более, чем миф. Джон Хепберн отдал только то, что пожелал отдать — не больше и не меньше, за голову брата, за продолжающуюся пока жизнь племянника.

Он не сошел с ума от нетерпения и гнева до середины лета, это уже само по себе было неплохо. Брихин, навещавший Босуэлла раз-другой в месяц, укрывал его, коленопреклоненного, полою плаща, словно для исповеди, и это давало возможность говорить, говорить, говорить… на латыни, чтобы и в малом исключить возможность чужого уха под дверью. Среди тюремщиков считалось, что молодой граф кается в своих грехах перед государем, пока тот на самом деле излагал дяде сколь многочисленные, столь и безумные планы побега, мести, расчета. Брихин, сколько мог, гасил его отчаяние, злость и ненависть, горячую и страстную, как любовь, к тому, чьими повелениями он, Белокурый, оказался здесь. Епископ, надо сказать, был удивлен этой страстности натуры племянника — четыре года их совместного житья, казалось бы, прошли для Босуэлла недаром, и все равно, столько уязвленности звучало в словах молодого графа, адресованных кузену и королю, что железный Джон вынужден был признать за Патриком еще не в корне убитую чувствительность натуры. И обещал себе поработать над этим. Но от прямого покаяния в грехах гордыни и дерзости перед сюзереном, на которое не раз указывал Джону Хепберну король, Белокурый граф с возмущением отказывался, ожесточенно доказывая епископу, что каяться определенно должен не он…

Хуже становилось, когда дядя уходил. Тогда граф оставался наедине со своими мыслями, и беседовал только сам с собой:

— Да ладно, я же не какой-нибудь Армстронг… я — Хепберн, я когда-нибудь выйду отсюда.

Он верил в это неистово, сильней, чем в искупление грехов и жизнь вечную. Он повторял это, как заклинание. Он развлекал себя тем, что тупил из без того тупой столовый нож, выцарапывая монограмму на стене, под окном — H, перечеркнутое размашистым E. Hepburn — Earl…те самые буквы, что и под мирным, приведшим его сюда договором. В восемнадцать лет, любуясь на белый свет сквозь кованую решетку клетки в Эдинбургском замке, Патрик Хепберн, третий Босуэлл, Дивный граф, навсегда отрекся от безусловной верности Стюартам — по венам вскипела наследная, быстрая ртуть Джона Гонта. Не только Хепберн, но и Стюарт, а также самую малость Плантагенет. По крови родня и ровня принцам, он вынужден гнить здесь, в сыром подвале, среди крыс, которые резво плясали по ночам в изголовье кровати, в ожидании, пока стервец Джеймс явит нечеловеческую милость быть не то, чтобы благодарным ему — нет, попросту справедливым! Он вынужден слабеть, хиреть, смирять плоть, терять блаженные дни юности, той самой легко бегущей жизни, которой ему отведено — сколько… Бог весть! Кто дал право королю так распоряжаться его судьбой? Он сам вручил ему это право, верно, но оммаж теперь разован — и на нем нет вины — по злонравию сюзерена, по умышлению на его, Патрика Хепберна, жизнь, честь и достоинство.

— Ждать! — заклинал его Брихин. — Ждать! Я выберу время, дай времени идти своим чередом…

— Неужели невозможно сбежать отсюда? — глаза Белокурого загорались лихорадочным огоньком. — А, ваше преподобие?

— На моей памяти никому не удавалось, — отвечал тот. — Кроме того, поправ волю короля столь явно, ты в самом деле окажешься вне закона… и тогда, помимо тебя, пострадает род — он отберет и земли, и замки, и кому выпадет стать новым Босуэллом? Кто знает? Ты хочешь этого? Или лучше выждать и выйти отсюда, вернув свое положение при дворе?

— Вы и дьявола уговорите повременить, дядя, — пробормотал Патрик, отводя взгляд, — когда он станет сажать вас в аду на сковородку, но верите ли вы сами во все это, ваше преподобие?

— В сковородки — нет, ты же знаешь, — улыбнулся Брихин. — А в остальное… верить не к чему, надобно трудиться.

Но труды епископа оставались тщетны. В виде послабления, правда, Белокурому разрешали порой под охраной, безоружному, пройти через двор на самый верх скалы, в часовню Святой Маргариты, где он мог послушать службу, получив облатку, глоток кагора… От Брихина он знал, в которой дыре еще сидит, деля с ним один и тот же подвал, Злобный Уот, и, возвращаясь к себе, кинул монетку тюремщику, чтобы, наклонясь к решетчатой дыре в двери, проорать тому от души:

— Ну, что, не покаешься ли, Грешник Уот? Много тебе было прибыли за донос, скотина