Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Патрик сглотнул комок в сухом горле, прикрыл глаза, смаргивая белую волну, затмевающую зрение…

— Это приграничное ворье, которое вы жаждете растоптать, возвело вас на трон, Ваше величество. Эти мародеры и убийцы оберегали вас, рискуя жизнью, когда вы, поджав хвост, удирали из Фолкленда от Дугласов…

— А ну, заткнись! — прошипел король. — Ты не понял еще, что сам на волос от плахи? Что-то много воли взял, вообразив, что сделал для меня что-то особенное! Я — король, я могу пользоваться любым потребным мне средством на благо короны…

— Стало быть, — очень спокойно спросил Патрик, и спокойствие это было тишиной приближающегося шторма, — я и был для вас тем самым любым средством?

— Конечно.

— Как и лорд Бранксхольм, который положил за вас сотню своих под копыта конницы Ангуса в двадцать шестом? Это и тогда были всего лишь воры и убийцы?

— Вор сцепился с предателем, — уточнил Джеймс, — так мне-то что с того? К слову, лорд Болтон прибудет сюда уже через пару дней, — продолжил король, и глаза его блеснули, — по твоему, как можно догадаться, призыву.

Отдай он Роберта или нет — король все равно бы взял Болтона… в этот момент Патрик впервые и понял, что такое настоящая ненависть Хепбернов. Та самая, которая вела несколько поколений предков от предательства до убийства государя, попутно украшаясь иными, не королевскими, кровопролитиями, и последующими постельными утехами с королевскими вдовами… Это было как добрый глоток виски — горячий глубок по горлу, яд в каждую тонкую вену. Словно в его тело вдруг влили запас нечеловеческой силы, ярости, бессмертия.

Король, видно, тоже заметил, как изменилось его лицо, и отступил от родственника на шаг-другой, несмотря на то, что Хепберн был безоружен.

— Надо же, мать оказалась права, вы в самом деле можете быть опасны, — пробормотал Джеймс.

Босуэлл рассмеялся, и от этого сердце короля дрогнуло сильней, чем от лютой ненависти, глядевшей на него сейчас из глаз кузена:

— Не так, как Ваше величество. Ибо я не предаю своих. Я пришел к вам, король и родич, потому что вы позвали меня… если помните, вы сказали год назад, что призовете меня для дела, для чести, для милости. И вот я здесь — чтобы оказаться под судом за то, что сдержал слово?

— За то, — оборвал его король, — что не сдержал клятвы, и — полегче, Хепберн, ты, кажется, забыл, что разговариваешь с королем!

— О нет, — отвечал тот с беспримерной дерзостью, — это Ваше величество запамятовали, что беседуете с Хепберном! И что у нас в крови когда подсаживать королей в седло, а когда и помогать им сойти с коня…

Это была вполне безобидная фраза. И то была прямая угроза. Два поколения назад Хепберн уже приложил руку к гибели королевского Стюарта. Или не приложил… никто этого не знал достоверно, но за ту гибель было щедро заплачено, что равносильно признанию обоюдной вины. И вот отпрыски обоих родов опять оказались друг против друга в единоборстве, когда на кону стоит жизнь одного из них.

Джеймс захлебнулся воздухом. Лицо молодого короля постепенно заливала яркая кровь ярости — и страха. Патрик следил за ним, улыбаясь с глубоким злорадством, почти равнодушный к своей судьбе, но плахи ему не досталось.

— Ты сгниешь за решеткой! Твой род будет рассеян! Ты никогда не вернешься в Долину!

Эти слова короля эхом отдавались в голове, когда его волокли вниз, в тюрьму Эдинбургской скалы.

46

Дядя и племянник сели рядом.

Обоих Патриков Хепбернов, Босуэлла и Болтона, поместили в одну камеру, размером, как показалось Белокурому, недостаточную даже для того, чтобы тут мыши пускались в пляс. Болтон, правда, уверял, что жилье им выдали просторное. Он вообще в камере расположился, как дома, что наводило на известные подозрения, хотя, на памяти Патрика, никто из его дядей под судом не состоял.

Сквозь маленькое окошечко почти под потолком каморки скупо лился дневной свет. В углу ждала своего часа вонючая бадья. На широкой деревянной кровати валялся плетеный из тростника матрас и какое-то тряпье.

— Сыро, — сказал Болтон, присаживаясь, — грязно и воняет крысиным говном. Только не раскисать. И главное — не думать о бабах.

Несмотря на скверное настроение, Патрика тогда насмешило неугасимое дядино жизнелюбие, но довольно скоро он понял, что тот имел в виду. Ибо потянулись дни, которым не было ни числа, ни названия, и все они отделялись один от другого столь мало, что вскоре он потерял им счет. Неизвестно, чем больше был удручен Патрик — вероломством ли короля, которое переживал остро, но тайно, в глубине души, или тем, что утянул с собой за решетку ни в чем не повинного Болтона. Правда, в применении к кастеляну Хермитейдж-Касла «ни в чем не повинный» было определением весьма сомнительным.

— Да брось, ваша милость, — отмахнулся Болтон в ответ на его сожаления, заворачиваясь в плащ и позевывая. — Не боись, Брихин что-нибудь придумает… Говорил я ему, что нечего тебе делать при дворе, с твоим-то характером… да кто меня слушал! И на что они ушли, все те денежки, которые ты проел в Эдинбурге — на оплату этого вот теплого местечка? И на кой мы вдребезги разнесли Дугласов в двадцать восьмом? Насколько хватило его благодарности? На год? О, да здравствует Стюарт, многие лета королю! — и он захохотал.

Присутствие дяди изрядно скрашивало Патрику заключение.

Надо было спросить хоть что-нибудь, чтобы отвлечься от назойливых мыслей, и Патрик спросил:

— А Колдингема-то зачем убили, дядя?

— Это когда, в двадцать втором-то? Да не нравился он мне… и решил я вдобавок почему-то, что это будет по душе Ангусу, а он, вишь, не оценил, скотина. Там нас несколько было, дураков, в этом деле, да уж теперь не сыщешь концы. Все в воду.

— Значит, не все… скажи-ка мне, кто знал об этом, кроме Джибберта Ноблса, читавшего твои записи?

— Об этом, друг мой, каждая собака знала в нашем краю — не особо-то мы таились по дурости.

— Но ведь семь лет прошло, дядя. За это время в наших краях, — Патрик сам не заметил, как отозвался о Приграничье, словно бы там вырос, — было столько убийств и смертей, что один злосчастный приор — пустяк, капля в море.