Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

время.Когда гонец принес в Хейлс приказ короля срочно явиться в Эдинбург, Патрик никак не связал его с тюрьмой Джедбурга и своим самоуправством в деле Эллиота. Джеймс ведь покуда не проявлял внимания к его трудам и дням… но обещал призвать к себе Босуэлла за честью и милостью, и именно об этом были все мысли Белокурого, пока копыта Раннего Снега цокали по Королевской миле, пока он миновал те места, где год назад они с Брихином бились за Стюарта… как будто в другой жизни это случилось, таким далеким все прошедшее казалось из вереска и репья долины Лиддесдейл. Вот уж болото, и впрямь засасывает любого, чистеньким не выберешься.

Он не видел Джеймса Стюарта около года и не мог не рисовать себе в воображении, как пройдет их встреча.

Паж провел Белокурого графа в личный кабинет короля, Джеймс стоял у окна, глядя не на вошедшего, поклонившегося Хепберна, а на что-то вне себя самого, вне комнаты, вне Эдинбургского замка. И первая же фраза Его королевского величества едва не сбила Белокурого с ног, ибо он никак не ожидал такой точности. Только не от Джеймса.

— Какого дьявола ты влез в то, что тебе не следовало знать? А этот убийца, которому ты покровительствуешь — это, что ли, твой обещанный «закон и порядок», а, Хепберн?

Король произнес это, по-прежнему стоя к Патрику спиной. Тот же голос, что год назад, но до чего же иная интонация. Когда он обернулся, стало видно, что глаза Джеймса Стюарта сужены от злости.

— Я тебя спрашиваю, Хепберн… кем ты стал за последний год? Во что ты обратил дарованную тебе власть? На что ты тратишь дни, в которые должен был служить мне? На службу своей гордыне и алчности?

Расставались восхищенные друг другом мальчишки — встретились мужчины. За спиной у Патрика Хепберна — полтора десятка рейдов к сассенахам, суды Хранителя, три-четыре кровных вражды, три тысячи рейдеров Лиддесдейла, садящихся в седло по первому призыву. Имя его уже повторяют вдоль Чевиотов — кто с восхищением, кто и с ненавистью. Белокурый, в темном дорожном плаще, как был, в пыли долгой скачки, ибо король затребовал его прибытия по срочному делу, показался Джеймсу еще выше, чем прежде, возмужавшим, суровым, но по-прежнему смущающим всякого своей породистой красотою полукровного Стюарта.

За спиной у Джеймса, пятого короля Шотландии этого имени — год тяжелой работы, советов, ополчений, судов. Осада Танталлона, изгнание Ангуса и разгром Дугласов, переписка с папой Климентом и судорожные, сводящие с ума попытки наполнить пустующую казну за счет налогов, взысканий, конфискаций владений мятежных баронов. Договоренность о браке с Екатериной Медичи и отданное за то королю папой право собирать церковную десятину… и долгие, изнуряющие, терзающие мысли, как можно усмирить хотя бы юг, пока нет возможности добраться до гэльских кланов севера.

И вот этот вечно строптивый юг стоит перед королем в обличии белокурого кузена, Дивного графа, некогда — соратника и наперсника. Опасность холодом исходила сейчас от всей высокой, узкой фигуры короля, меряющего шагами полутемный кабинет… На сквозняке плясали в канделябре узкие язычки свечей, разделяя родственников неверным, трепетным светом.

— Сир… — начал было опомнившийся от удивления граф.

— Как было дело в Джедбурге? — оборвал его король. — Ты взял из тюрьмы убийцу, но ты не подверг его суду!

Патрик, не отводя взора, выдержал острый, светлый взгляд короля:

— Это верно, сир… он, к моему прискорбию, бежал. Его ищут.

— Ты лжешь мне, Хепберн, — на диво спокойно произнес король, — это плохая примета. Ты брал бонд с жителей Средней марки, я слышал — ты ведь помнишь, какая кара по бонду полагается тем, кто укрывает злоумышленников? А? Отвечай!

— Та же, что и злоумышленникам, — неохотно молвил граф, — но, Ваше величество…

Он изрядно отвык за год от всех придворных ужимок и, когда первая оторопь прошла, ощутил в себе легкое дыхание подбирающегося гнева. Кроме приличного поведения, Патрик Хепберн отвык также и от необходимости давать отчет в своих действиях кому бы то ни было.

— Та же, — согласился король. — Так что бы ты присудил за жестокое убийство семерых мужчин и двух женщин, как лорд-хранитель Марки?

— Смертная казнь через повешение, — произнес Босуэлл, по-прежнему глядя прямо в глаза королю. — Если смогут взять…

— Ну, я уже взял тебя — ты же явился сам, — заметил король все тем же бесцветным голосом. — Ох, Патрик, Патрик, какого дьявола понесло тебя на границу — не говорил ли я, что лучше будет остаться здесь? А ты отверг честь и любовь государя, чтобы стать своим для воровского отребья!

— Я явился, потому что вы обещали мне честь и милость, государь, — сказал Белокурый, опустив яркие очи долу, чтобы скрыть поднимающийся со дна души гнев. Сперва упрек, потом угроза, затем увещевания… не слишком ли много для столь короткого разговора, где даже не было места приветствию. — И дело. Так ради какого дела явился я в Эдинбург, мой король?

Джеймс, не глядя на Дивного графа, принялся вновь расхаживать по кабинету взад-вперед.

— Ты думаешь, я забыл о тебе? — сказал он, и голос его вновь неприятно изменился. — Напрасно. Я следил за тобою издалека, у меня свои… способы узнавать новости на юге. Дело, ты говоришь? Ответь мне, Хепберн, кто дал тебе право вмешаться в переговоры по Вечному миру с Англией? Во имя Пяти ран Христовых, кто дал тебе это право, я спрашиваю⁈

— Но, государь мой…

— Молчать! Я писал тебе? Я приказывал? Я выслал к тебе гонца? Кто дал тебе право сорвать мои переговоры⁈

— Переговоры не были сорваны, сир, лорд Дакр получил печать и подпись под договором…

— Твои печать и подпись, тупица ты безмозглый! — окончательно взорвался Джеймс. — Твои, черти б тебя взяли совсем!

— А вы предпочли бы, — тем спокойнее отвечал граф, чем больше разъярялся король, — чтоб там стояла подпись Тарна Керра, если этот старый падальщик вообще умеет писать? И кто, как не хранитель Марки, обязан гарантировать своим словом и своим имением королевский мир?

— Королевский мир гарантирует тот, кому я приказываю это делать, или тот… — король долго посмотрел на Патрика Хепберна и продолжил, — или тот, кто стоит у меня на пути.

Вот тут Босуэллу в первый раз стало не по себе.

— И я был бы в восторге, если бы