Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

— Ты полагаешь, — Босуэлл потащил из-за ворота сорочки шнур нательного креста, — что это вот не справится с какой-то там заблудшей душой Сулиса?

— Я так не сказал, — сдался Болтон. — Это, конечно, да… но не ходи ты туда, прошу тебя! Недоброе место, и слава недобрая, много чего там странного было, и народ начнет болтать невесть что, коли ты там задержишься…

— Ну, можешь встретить меня оттуда еще до заката, с двумя дюжинами ребят, если не струсишь окончательно, — ехидно предложил граф.

— Делай, как хочешь… ты — лэрд, тебе видней. Мое дело предупредить. А котел Сулиса, в котором его сварили, между прочим, до сей поры у Бранксхольмов в хламовнике запрятан, как величайшая драгоценность! Я его сам видел!

Но Патрик уже крикнул, чтоб седлали Раннего Снега.

43

Вслух честя дядины суеверия, Босуэлл опять полтора часа проблуждал в холмах, никак не выходя на искомое место. Тут и впрямь поверишь в зачарованность… время близилось к полудню, когда Патрик добрался до Найнстен Риг. И сильно удивился, как близко находились от замка проклятые камни — Караульня в самом деле виднелась на горизонте, в тени западных гор, хотя и совсем крохотная вдали. Граф отправился из замка один, но единственный человек, тем не менее, все равно пошел по его следам — тот самый, из-за которого и началась вся эта история с Найнстен, Йан МакГиллан. Горец, в отличие от господина, живо верил в чертей, в духов, в ведьм, в проклятие рода Сулисов, однако еще живей всего этого он верил, скажем, в Армстронгов или Маршаллов, тех, что ушли из-под милосердного клинка Босуэлла. Графу не следовало выезжать одному, но граф до сих пор не желал понять этого. И МакГиллан залег на вереск футах в двустах от Босуэлла, который спешился и теперь вел в поводу Раннего Снега к девяти камням.

Камни как камни, серые, плотные, примерно в половину его роста, а большая часть — и вовсе по колено. Он коснулся ладонью одного из них, неуверенно погладил шершавый бок… подождал, погладил еще. Валун был холоден на ощупь, и ничего не произошло. Ранний Снег всхрапнул и дернул поводья в его руке — коню не нравилось это место. Когда он отпустил поводья, жеребец тут же потрусил в сторону, встал футах в пятнадцати, внизу, в отдалении. А Белокурый выбрал камень повыше, сел возле, прислонился к нему спиной.

Здесь рос вереск, мелкий, темный, будто подпаленный адским пламенем. Патрик и сам не знал, чего ждет в этом странном месте, посещавшем его сны в далеком детстве, в Сент-Эндрюсском замке, воистину в другой жизни. Последний раз о волшбе, о дуун-ши, о проклятых душах он задумывался примерно тогда же, когда еще жив был прадед, кому он поверял свои страхи. Прадед в ответ приводил его молиться в часовню, кропил святой водой, благословлял на добрые думы, и темный ил детской души, еще наполовину дикой, звериной, колдовской, оседал, мальчик успокаивался. Джон Брихин, с его вольномыслием, лишен был поэтического восприятия окружающей действительности и куда меньше пригоден для разговоров о волшебных тварях, сдается, он и не верил в них вовсе, да и некогда было обсуждать… а вот теперь хриплый хайленд-гэльский говор МакГиллана заново звучал в памяти графа, уже не мальчишки, воина, но в глубине души, под иронией и насмешкой — по-прежнему необоримо суеверного.

Что, собственно, могло ждать его здесь? Даже ветер пел по-иному, протекая меж наклонных камней, путаясь в редкой траве. Мог открыться холм. Дуун-ши тогда забрали бы его к себе, польстясь на красоту, сделали бы кравчим или стремянным королевы фей… какова она, интересно? Томас Лермонт провел у нее три десятка лет, вернулся в свой край угрюмым стариком, но вскоре умер, не перенеся разлуки с госпожой. Пастух Эльфин Ирвинг был так хорош собой, что она и вовсе не вернула его обратно. А он, он сам? Джен Хоум пела для него про серебряный дух холма, и понятно, кого имела в виду… если он — король, то где его неблагословенная королева? Где она, женщина, которая возьмет его душу в обмен на любовь, на вечную жизнь? Патрик Хепберн закрыл глаза, чутко прислушиваясь, но холмы молчали — ни бубенцов, ни смеха, ни музыки. Только ветер, только шорох вереска.

Холмы молчали.

Еще сюда могли прийти души невинно убиенных. Говорят, они явились утолить свою тоску видом страданий Уильяма де Сулиса в последний час. Да, конечно, он умер в подземельях Дамбартона, да, но… особенно та, его последняя жертва, совсем юная девушка, дочь его арендатора, из-за чудовищной гибели которой и переполнилась чаша терпения у местных. Патрику ранее не доводилось видеть призраков, а он был любопытен. Открыл глаза, обернулся — на мгновение ему показалось, что-то белое, подобное краю исподнего платья, мелькнуло в камнях.

Но холмы молчали по-прежнему.

Еще мог вернуться сам Уильям де Сулис. Человек, державший для развлечения в подвалах Хермитейджа Красного Колпака — а этот дух был из самых лютых волшебных тварей в Приграничье — не мог так просто, так безвозвратно сойти в землю. Патрик не прочь был поговорить с ним — он не понимал. Не понимал, во-первых, где пролегает грань, отделяющая образованного человека и доблестного воина от безумца и жестокого убийцы, а во-вторых — что значит наслаждаться мукой человеческого существа. Он знал, есть люди, питающиеся видом боли, вроде того же Клема Крозиера, но сам до сих пор испытывал стойкое отвращение к пыткам, как к занятию, недостойному благородного человека. Почему-то он не боялся, согласно предостережению Болтона, заговорив с Сулисом, вместо него отправиться в ад. Хотя и такая вероятность могла присутствовать…

Но холмы все еще молчали.

А потом помимо воли граф вздрогнул, услыхав за своей спиною шаги.

Однако голос, раздавшийся вслед за ними, не испугал его, а только разозлил выше всякой меры:

— Земля, ваша милость, здесь очень сыра, чтоб сидеть на ней подолгу… возьмите, что ли, мой плащ!

МакГиллану надоело наблюдение издалека, и он вопиющим образом вторгся в одиночество Белокурого.

— Да провались ты к самому дьяволу! — с досадой оборвал его граф. — Йан МакГиллан, разве я давал позволение следовать за собой? Или я приказал тебе? Возвращайся в замок, скажешь Катберту, чтоб выдал тебе десять плетей…

Теперь-то ему стало понятно, отчего ничего не случилось. Волшебные