Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Болтон помолчал, выбирая слова.

— Ну? — на скулах Белокурого ходили желваки, глаза по-прежнему были черны от гнева.

— Мальчишку они все равно убили… зверски.

— Без подробностей, — пресек граф. С каждой минутой он ощущал, как блевотная эта история воняет все сильней. — Что Эллиот?

— Эллиот выследил, когда они вернулись к себе на ферму, те из Моффатов, кто это сделал. Двоих зарезал в хлеву, еще одного нашли в колодце, трех порешил в доме. Отрубленную голову хозяина на столе выставил, на блюде с хаггисом. Девчонку изнасиловал и заколол. В живых остался только сосунок в люльке, да мамашу его он не добил… на том и просчитался. Она его узнала. Их на другой день нашли, когда коровы в хлеву кричали недоенные. Успела назвать имя и померла.

— Не могла помереть молча, что ли… Вот знал я с самого начала, что влипну однажды из-за него, — мрачно сказал Белокурый.

— Ну, а из-за девок таких историй сколько тут было? Не в мальчишках дело, а в том, что Роб — бешеный. Эллиоты все такие, потому он тебе и нравился.

— И что теперь? Его повесят?

— Его утопят. Если не повесят.

Патрика передернуло.

Виселица — не бог весть какое счастье, и смерть не для настоящего мужчины, а уж быть утопленным в шахте, полной гнилой воды, как щенок-полукровка, где на дне слоями — разложившаяся, мертвая плоть и кости твоих предшественников, убийц…

Болтон продолжил:

— Пока что время есть, но немного — до суда его закатали в тюрьму Джедбурга. Братья собираются силой его оттуда вынимать.

— Этого только не хватало. Пошли сказать Джоку, пусть сидит дома. Я сам съезжу.

Болтон покряхтел, по потом все же выдержал, сказал:

— Что бы ты ни делал, Патрик, делай с оглядкой. Джедбург — это тебе не Лиддесдейл, и, тем паче, не Бервик. Не особо выпячивай титулы и королевскую волю. Никто не должен знать, что ты хочешь вытащить Роба из тюрьмы, а не отправить его на виселицу, как полагается.

— Само собой, дядя, — угрюмо кивнул граф и вышел.

Шотландия, Средняя Марка, Джедбург, весна 1529

Всего-то полтора десятка каменных домов в Джедбурге, остальное — деревянные, остальное — лачуги. Тюрьма занимала второй этаж городской управы, Белокурый задрал голову — вероятно, вон те окна, с северного фасада, забранные решеткой. Как глупо… и раз в пять ниже того окна, из которого они бежали в Рэби. В тюрьму в Приграничье сажали редко — веревка, правосудие джеддарта, колодец воров — а иначе же еще корми и стереги взятого с поличным, кому это надо? Порой и судили, и приговаривали посмертно. Но в этот раз кому-то было очень надо, чтоб Роберт Эллиот оказался в тюрьме и живым прошел по суду… Патрик не задумался, и Болтон не обратил внимания.

Белокурый спешился, подобрал камешек с земли, с завидной меткостью забросил его в зарешеченное окно… сверху не донеслось ни звука, зато за воротами управы залаяли собаки, загрохотали железом люди.

— Эй, там, отворяй ворота! — рявкнул Йан МакГиллан. — Его милость Хранитель Марки изволили прибыть!

И через гвалт разбуженной стражи, через возмущение и недоумение, переступая спящих в зале помощников писцов и стряпчих, слуг и тюремщиков, отшвыривая с дороги тех, кто спросонья осмеливался заступить путь, его милость прошествовал во второй этаж, долгим коридором — до самого тупика, заглянул в пробитое в двери оконце, размером не больше ладони. Роберт не спал, сидел в углу, закованный в кандалы, устроивший руки между колен, опустивший в колени голову. Когда на шум он оборотился к двери, стало видно, что его били долго, с остервенением, упоенно. Взглянув в эту маску вместо лица, имевшую в себе уже мало человеческого, граф содрогнулся, но пообещал ему:

— Погоди, Роб, я еще вытащу тебя из этой заварухи…

Новая кованая дверь не поддавалась нажиму кинсменов Белокурого.

Роберт Эллиот был на пару лет старше графа, но вдвое опытней.

Он поглядел на Патрика с большим сомнением:

— Я крепко влип, мой лэрд, только дьявол вытащит меня из петли. Но спасибо за ласку.

Дверь камеры подалась не прежде, чем Хаулетт Хей со всей присущей ему тонкостью переговоров выманил у провоста Джедбурга ключи от тюрьмы, клятвенно пообещав за Хранителя Марки, что тот не станет забирать из толбута всех заключенных… только этого, на свой особый суд. Милорд Хранитель едва ли два слова сказал с провостом, глядя поверх его головы… Роберта, как был, в кандалах, в подсохшей крови, в отрепьях, погрузили на галлоуэя за спину к Джону Бинстону, затем Хепберны дали шпоры своим лошадям и исчезли, словно дикая ночная охота.

В общем, в исполнении не было тонкости, предписанной Болтоном, что ни говори. Граф молчал и всю ночь, и все утренние сумерки на обратном пути в долину, до тех пор, пока они не достигли Караульни. Здесь хромой Крейг Кроу расковал руки Роберта, в мясо разорванные добротным железом джедбургского кузнеца.

В рассветной мгле Босуэлл из-за своей бледности и цвета волос казался светящимся изнутри, но то был холодный свет:

— Бери коня, Роберт, а денег возьмешь у Ноблса. Уходи в Спорные земли, даю неделю сроку — ни я, никто из моих не пойдут по твоему следу, хотя я и должен… я был должен тебе — я вернул долг.

— Всё так, мой лэрд, — кивнул Роб, — спасибо вам. Господь видит, он даст вам счастья…

Он выглядел, как пьяный или больной, и, казалось, ему почти все равно то, что он, видимо, избежал немедленного суда и позорной, мучительной смерти.

— Все, меня здесь не было, — бросил Белокурый дяде, больше не обращая внимания на Эллиота, — я возвращаюсь в Хейлс, и прими меры, чтобы впредь не писать мне подобных писем…вешать любого из своры, кто осмелится пролить кровь без моего ведома!

Полный отвращения к себе, к Роберту, к остальным, Босуэлл переменил коня и велел отправляться в дорогу.

Роберт Леди Эллиот коротко взглянул на своего лэрда в последний раз, мигом оказался в седле и растворился в холмах, словно его и не было.

45

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, май 1529

Босуэлл не сделал ничего, кроме того, что мог бы любой глава семьи для своего кинсмена, и большее в Приграничье сходило с рук незамеченным, однако эта малость была сделана в крайне неудачное