Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

Глава 76

Толкаю в себя палец.

Боже, как мокро. Кошмар.

Толкаю второй, чувствуя, как внутри всё пульсирует от нехватки его тяжести, его грубости. Поднимаю руку, подношу к лицу и пробую себя на вкус. Солено-сладкая. Именно так он и говорил. Именно это я чувствовала сама, когда он целовал меня там.

Целовал. Целовал. Целовал…

Наверное, на моем теле не осталось ни одного участка, который бы он не клеймил своими губами.

Я скольжу пальцами по соскам, оттягивая их, сжимая до легкой боли.

Упираю пятки в новый матрас. Сколько раз он заставлял меня делать это перед ним?

Он смотрел, не отрываясь, и мне до безумия нравилось, как он смотрит. Нравилось видеть, как наливается кровью его член, когда он наблюдает за моим бесстыдством.

Оставляю на животе мокрый след, пока пальцы наконец не добираются до клитора. Он разбух, требуя немедленной разрядки.

Я нажимаю на него, сначала медленно, нежно, а потом всё быстрее, пока не начинаю выгибаться дугой. Мне физически необходимо ощутить его в себе. Блин, как же хочется кончить! Хочется позвонить ему прямо сейчас и потребовать свой чертов оргазм. Мой. По праву мой.

Вожу пальцами в бешеном темпе. Сердце колотится в ребрах, стоны сдерживать больше не получается — они срываются на крик в пустой квартире. Кожа покрывается липкой испариной.

Кончаю. Громко, быстро, с каким-то отчаянием. И тут же накрывает пустота. Мало. Господи, как же этого мало! Это жалкое подобие никогда не сравнится с тем взрывом, который происходит, когда Рустам глубоко во мне, когда он выбивает из меня всю душу своими толчками.

Я обессиленно отворачиваюсь на бок, так и оставив руку между ног. Тепло медленно уходит, оставляя только усталость и горечь. Я засыпаю, прижимаясь к матрасу, который пахнет новой тканью и его незримым присутствием.

* * *

Просыпаюсь от настойчивой, сверлящей мозг трели. Звук ввинчивается в виски, вырывая меня из душного марева сна, где я всё еще чувствовала на своих губах вкус соли, а на коже — жар чужого дыхания.

Еле продираю глаза. Веки кажутся свинцовыми, склеенными за ночь. С трудом отрываю голову от подушки — она кажется неподъемной, наполненной не пухом, а чугунной дробью. За окном уже совсем светло; солнечные лучи бесцеремонно пробиваются сквозь щели в шторах, высвечивая пылинки, танцующие в стоячем воздухе спальни.

Сколько же я спала? Час? Вечность?

Шатаясь, бреду на звук. Сердце начинает разгоняться, в груди шевелится липкий страх: а вдруг это он? Вдруг он стоит там, за дверью, и эта трель — предвестник нового круга ада? Но, дойдя до прихожей, я замираю.

Шум идет не из-за двери. Это всего лишь телефон.

Забытый, брошенный на тумбочке, он вибрирует и заходится в истеричном звоне, требуя внимания, к которому я сейчас совершенно не готова.

Беру телефон. Экран слепит, выжигая остатки сна. На той стороне — Ангелина, её голос звучит слишком громко, слишком бодро.

— Оля, Оля, ты меня слышишь? — она почти кричит от восторга. — Вы такие молодцы! Такая выручка! Когда возвращаетесь?

Я стою посреди комнаты, сжимая трубку онемевшими пальцами, и с трудом понимаю, о чем она вообще говорит. Слова «молодцы» и «выручка» кажутся какими-то иностранными, лишенными смысла. Кто молодец? Какая выручка?

В голове медленно ворочаются шестеренки. Фестиваль.

Если она про тот чертов фестиваль, на который я должна была поехать, то это последнее, о чем я думала всю эту неделю.

Пока я тонула в руках Рустама, пока я ломала себя и чужую жизнь в том хостеле, мир продолжал крутиться. Люди торговали, улыбались, считали деньги.

Если начальница говорит о результатах, то какая выручка может быть связана со мной? Ведь меня там не было. Меня не было вообще ни в одном «нормальном» месте.

Я слушаю её радостное щебетание и чувствую, как внутри всё окончательно каменеет. Одно я теперь знаю точно: улыбаться людям в лицо, притворяться той прежней, исполнительной Оленькой, я больше не способна. Эта маска треснула и осыпалась осколками прямо в лужу крови на полу хостела.

Сейчас мне кажется, что проще всего — это вернуться в библиотеку. Запереться между стеллажами, где пахнет вечностью и старой бумагой. Там людей почти нет, а те немногие, кто заходит, увлечены не своими фальшивыми историями, а книжными.

— Оля, ты меня слышишь? — голос начальницы в трубке звенит.

— Я рада, что всё получилось. Наверное, на этом всё, — отвечаю я холодно.

— Как это — всё?

— Я больше не смогу работать.

— Стой, стой, почему? Тебе же нравилось! Оля!

— Устала, наверное. Да и уехать мне надо… — я вру ей в лицо, глядя на свое отражение в пыльном зеркале прихожей. Вру откровенно, нагло, но больше не чувствую за это привычной липкой вины. Моральные ориентиры больше не работают — Рустам их просто выжег. — Тебе написать заявление?

— Можешь не утруждаться! — взрывается она, переходя на визг. — И на зарплату можешь не рассчитывать! Поняла?! И если я чего — то не досчитаюсь…

— Ладно, оставь себе, — я просто нажимаю отбой.

Короткий гудок — и еще одна нить, связывавшая меня с миром «нормальных людей», лопается. Деньги? Плевать. После той пачки, которую Рустам платил Леше просто за «присмотр», мои копейки кажутся пылью.

Недолго думая, я собираю небольшую сумку. Кидаю туда пару смен белья, зарядку, зубную щетку. Иду на электричку, решив уехать к матери. Она меня не ждет, у неё своя жизнь, свои гости и бесконечные сериалы, но мне до боли в зубах нужно сменить обстановку. Выйти из этой квартиры, где в каждом углу притаились тени.

Но по пути к вокзалу я вдруг замираю. Ноги сами сворачивают в сторону — я оказываюсь на ярмарке постельного белья. Странное, совершенно иррациональное занятие. Вокруг суетятся люди, пахнет новым текстилем и пылью. Я долго брожу между рядами, впадая в какой-то транс. Мои пальцы касаются тканей: хлопок, лен, бязь… Я ищу ту самую. Ту, на которой спала в доме Рустама.

Я впиваюсь подушечками пальцев в каждый лоскут, пытаясь найти то самое атласное скольжение, ту прохладу, которая обжигала мою кожу, когда он прижимал меня к кровати. Это безумие. Я стою посреди рынка, ищу призрака, ищу запах его дома в рулонах дешевой ткани.

В голове пульсирует условие: это мой шанс. Если я ничего не найду — я продолжу путь на вокзал. Уеду к матери, попытаюсь