Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

Мне не будет покоя. Даже в самом темном углу этой вселенной я всё равно буду мысленно с Рустамом. Там, где он расщепил меня на атомы и собрал заново, вылепив из меня подобие человека, удобное для себя.

Там, рядом с ним, не нужно было притворяться «хорошей». Не нужно было ничего из себя строить. Можно было кричать, ругаться, стонать, наслаждаться… Наслаждаться каждым мигом этих неправильных, ломаных отношений, от которых я сама отказалась.

И правильно сделала.

Любая адекватная девушка на моем месте поступила бы так же. Нет ничего хорошего в том, чтобы быть тенью бандита, человека, для которого моральные нормы — просто пустой звук. Он идет по другому пути, и я никогда не смогу быть рядом с ним просто потому, что…

И тут в голове снова всплывает сцена из хостела.

Тот момент, когда я так хладнокровно ударила человека тяжелым предметом. Я видела, как из него вытекает кровь, и боялась не того, что я его убила, а того, что меня запрут в тюрьме.

Поступила бы я так же месяц назад? Год?

Три года назад — до встречи с Рустамом?

Смогла бы я вот так, без раздумий, размозжить кому-то затылок или просто бы зашлась в крике и бросилась на него с голыми руками? Я ведь прекрасно понимала, что ему будет больно, что это может быть конец, и всё равно это сделала. Сделала, чтобы спасти ту девчонку. А может, чтобы спасти саму себя?

Значит, и я теперь далека от моральных принципов. Я осуждаю Рустама за его жестокость и хладнокровие, а сама я — кто? Какая я теперь? И смогу ли я когда-нибудь снова дышать одним воздухом с простыми, «нормальными» людьми?

Я медленно сползаю по стене и долго смотрю в пустоту. В квартире никого, полная тишина. Да и, собственно, громко тут никогда не было.

Когда я была маленькой, братья и сестры уже жили своей взрослой жизнью, постоянно отсутствовали. Мы оставались с мамой наедине. Я помню, как она подолгу лежала в постели, а я забиралась к ней, смотрела на неё и читала ей книжки. Это было единственное занятие, которое нас объединяло. Она не могла со мной погулять, не могла играть. Только слушать.

Наверное, поэтому я так рано научилась читать — мне отчаянно хотелось получить от неё хоть какой-то ответ, какую-то реакцию.

Я заставляю себя подняться и иду разбирать сумку. Вещи в ней лежат ровно так, как я их складывала перед поездкой в Питер. Ирония в том, что тогда я была совершенно другой. Той, кем я так хотела стать: простой девушкой с простым парнем.

А кем я вернулась? Убийцей? Любовницей бандита?

Нет, нет… я ведь отказалась от него. Возможно, через год или два я обо всём этом забуду. Снова стану собой. Перестану постоянно перемалывать это в своей голове. Перестану чувствовать на себе его клеймо.

* * *

Глава 75

Я захожу на кухню. Движения механические, заученные. Ставлю чайник, достаю чашку. Медленно помешиваю сахар, слушая, как ложечка методично бьется о фарфор. Этот звук кажется оглушительным в гробовой тишине квартиры.

Я смотрю в окно, и вопреки всякой логике, вопреки здравому смыслу, мои глаза ищут на парковке тяжелый силуэт машины Рустама. Но там лишь серый ряд привычных соседских иномарок, зажатых в тесном дворе, словно прилипших друг к другу в попытке согреться.

Пью чай. Жидкость обжигает горло, но я почти не чувствую вкуса. Просматриваю телефон — пустой экран, ни одного уведомления.

Вернее, их полное отсутствие от того, кого я жду. Хотя вот, Катя писала пару дней назад. Снова зовет на стендап, от которого она так тащится. Наверное, ей просто не с кем пойти.

Я — хреновый компаньон для таких мест.

Там, где шутки вызывать смех, я чувствую только тошноту. Наверное, на больших экранах они действительно отбирают материал, но в прокуренных клубах запретов нет.

Как не было запретов между мной и Рустамом.

Даже на разговоры.

Мы могли часами после секса обсуждать всё на свете, лежа в темноте. И это, пожалуй, самое страшное: осознавать, что только с этим подонком я чувствовала себя по-настоящему интересной. Не просто «заучкой Олей Синицыной», а кем-то важным. Т

ем, кого слушают, затаив дыхание.

Иду в ванную. Сбрасываю одежду, которая кажется мне грязной, пропитанной чужим городом и кровью. Включаю душ, выкручиваю кран до упора.

Горячая вода бьет по коже, и я вскрикиваю от резкой боли. Тут же убавляю температуру, делаю воду теплее и… реву. Снова реву, как последняя дура, размазывая слезы по лицу вместе с каплями воды. Потому что я знаю: он сейчас поедет искать мне замену. С его деньгами и харизмой он сделает это за один вечер.

А я?

Я так и останусь здесь — гордая, неприступная «любовница собственного достоинства». Одинокая и сломанная.

Иду в спальню.

Хочу переодеться во что-то домашнее, уютное, но не спешу.

Иду обнаженной, вызывающе медленно. Внутри живет странное, сумасшедшее ощущение, будто он где-то рядом. Будто он смотрит на меня из теней по углам.

*Зачем одеваться, когда одежда всё равно будет смятой валяться в углу под его тяжелым взглядом?" — говорил он.

Захожу в комнату и на миг замираю.

Сердце пропускает удар. Что-то изменилось. Словно стены придвинулись ближе, а пространство сжалось. Кровать… Он купил мне эту чертову кровать. Огромная, двуспальная, с еще запакованным матрасом. Он обещал — он сделал. Даже после всего.

Я подхожу к ней, провожу ладонью по шуршащей пленке.

Злости нет. Удивительно, но во мне нет ни капли гнева. Только мурашки, бегущие по коже от мысли, как удобно будет на этом матрасе спать. И ведь не только спать…

Я впиваюсь ногтями в плотный полиэтилен и с каким-то остервенением разрываю его. Тяну на себя, сбрасываю прозрачные лоскуты на пол, обнажая девственно-белую поверхность. Падаю на кровать и стону в голос. Громко, надрывно. Тем самым стоном, который вырывался из меня в доме Рустама.

Закрываю глаза и на мгновение переношусь туда. Я так ненавидела те пустые дни в ожидании его возвращения. Считала минуты, ждала, когда время пойдет быстрее.

Теперь я «свободна».

У меня есть книги, кино, люди, я могу уйти куда угодно. Но нет самого главного — этого электрического волнения перед новой встречей. Этой лихорадки.

Я веду ладонью по своему телу. Сначала невесомо, едва касаясь обнаженной груди с твердыми, напряженными сосками. Затем вниз, по животу, представляя, что это не мои