Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

Я зажмуриваюсь на секунду. «Ну пожалуйста, пусть я ошибаюсь. Пусть он сейчас рассмеется и скажет, что это бред».

— Триста тысяч в месяц — это мало? — вдруг выплевывает он.

Мои глаза едва не вылетают из орбит. Я быстро считаю в уме: полгода «отношений»… Сумма получается внушительной.

— Надеюсь, тебе было не слишком противно общаться со мной за такие деньги?

— Нет! — он вскидывает руки. — Нет, конечно! Ты очень интересный человек, Оль, правда, но…

— Но ты любишь другую.

Он смущается, разглядывая свои ботинки.

— Хочешь, познакомлю?

Я криво усмехаюсь. — Боюсь, тогда Рустам тебя убьет. Он ведь уверен, что я верю каждому его слову. Словно его слову вообще можно верить…

— Тогда что мне делать? — Леша вдруг сдувается. Он кажется мне теперь беспомощным ребенком, который потерялся в огромном торговом центре. Мечется между витринами, заглядывает в лица прохожим, пытаясь найти «маму», которая решит все проблемы.

И мне становится его жалко. Натурально, до тошноты жалко человека, который ради пачки купюр готов на любую роль. Мне этого не понять. Я никогда ни в чем не нуждалась: своя комната, автобус, который отвезет куда надо, родители, которые подстрахуют. А таким, как Рустам и Леша, живется тяжело. Они — заложники материального.

Правда, если Леша еще барахтается в остатках совести, то Рустам в ней давно утонул. Он принял свою сущность ублюдка. Человека, не способного на сострадание. Для него ломать чужие жизни — это как дышать. Отряхнулся и пошел дальше.

Хотя, что он мог мне сказать напоследок? «Отлично потрахались, детка, я позвоню»? В его стиле.

— Давай я тебя брошу, — предлагаю я Леше, глядя на его побитое лицо. — Причину придумай сам.

— Скажу, что я нищеброд, — он вдруг улыбается с каким-то болезненным энтузиазмом.

Я киваю.

— Отличная причина. Именно это ты мне так старательно демонстрировал всё это время. Прощай, Леш.

— А ты? Домой не поедешь, в Москву?

— Я приехала в Питер, чтобы посмотреть город и потрахаться, — чеканю я, видя, как он краснеет, словно мальчишка. — Если со вторым случился явный переизбыток, то первого мне катастрофически не хватило.

Я отворачиваюсь, подтягиваю сумку, в которой лежат документы и телефон — его даже зарядили для меня — заботливые палачи.

Ухожу в сторону Невского, куда глаза глядят.

Достаю телефон. Три пропущенных от матери. И сообщение: «Позвони, я волнуюсь». У меня есть сестра, два брата, куча знакомых, но звонит всегда только она.

Я иду по граниту, и мысли бьют наотмашь.

Я сама виновата, что зацепила Рустама. Вечная жертва, которая подсознательно искала своего личного садиста.

Единственный взрослый мужчина, который думает обо мне — помимо женщины, которая меня родила. Я виновата в том, что, как недолюбленный щенок, бросаюсь на любого, кто мне улыбнется.

И ведь на мгновение… на одно бесконечно долгое мгновение в том доме мне хотелось сказать ему «Да». На все его безумные предложения. На возможность быть рядом всегда.

Хотя это «навсегда» кончилось бы в ту же секунду, как он подобрал бы вариант получше. Ведь на той лестнице, по которой он карабкается вверх, нужна женщина со связями и полным отсутствием морали.

А я… я просто сломанная игрушка, которую сегодня вернули на место похищения.

Весь день я пытаюсь утопить свою тревогу в величии прошлого.

Брожу по музеям, паркам и площадям, задирая голову так высоко, что начинает кружиться. Масштаб, размах, ледяное спокойствие камня — люди когда-то строили на века, а современники берегут каждый дюйм этой истории. На фоне этих колонн и статуй я кажусь себе крошечной, почти невидимой. Пылью. Но это не помогает перекрыть боль.

Звоню маме. Мне отчаянно нужно услышать голос из «нормального» мира. Голос человека, которому я не безразлична. Она слушает меня ровно полчаса — мой сбивчивый рассказ о картинах и небе над городом. А потом бросает короткое: «Оленька, у меня же там гости пришли! Я вечерком позвоню, ты больше не пропадай только».

К концу дня одиночество наваливается на плечи свинцовой плитой.

Вымотанная до предела, я не ищу приличный отель.

Сил хватает только на ближайший хостел. Комната отдельная, с душем, но стены... Стены кажутся сделанными из мокрого картона. Я слышу каждый шорох в коридоре, каждый вздох за стеной. Сначала это просто мешает, но стоит мне провалиться в тяжелый, липкий сон, как его вспарывает женский крик.

Я подскакиваю на кровати, сердце бьется в горле. Это не крик — это вопль загнанного зверя.

Сколько раз я так же кричала, и ни разу никто не пришел мне на помощь. Не соображая, что делаю, я вылетаю в коридор.

Ноги сами несут на звук. Дверь соседнего номера оказывается не заперта. Ворвавшись внутрь, я замираю.

Картина тошнотворная: в углу, на грязном полу, лежит женщина — без сознания, лишенная одежды, как сломанная кукла.

А над девушкой нависает мужик. Тяжелый, потный, он жадно лапает её, вжимаясь в хрупкое тело. Девушка вяло отбивается, её голос срывается на сиплый шепот.

В этот момент я перестаю быть собой. Перед глазами вспыхивает лицо Рустама. Его манеры, его сила, его неумолимость. Того тоже было не остановить криком. Ничем, кроме смерти.

Я хватаю табуретку, стоявшую у входа.

В висках пульсирует: «Только не снова. Только не это».

С размаху, вложив в удар всю свою ненависть и страх, я обрушиваю дерево на затылок ублюдка. Раздается глухой, влажный хруст.

Мужское тело обмякает и медленно сползает в сторону, открывая мне вид на дрожащую девушку. Я тут же прижимаю её к себе, чувствуя, как она бьется в моих руках, словно пойманная птица.

— Ты как? Ты цела? — шепчу я и глажу по спутанным светлым волосам.

— Он не успел... Не успел... — всхлипывает она, глядя в пустоту расширенными зрачками. — Он хотел маму. Я сказала: «Давай лучше меня», но не смогла... не смогла. А потом не смогла отбиться...

Я слушаю этот сбивчивый бред, а взгляд замирает на полу.

Из-под головы мужчины медленно, толчками, вытекает темная, почти черная лужа. Она растекается по линолеуму, заползая в щели.

В комнате становится оглушительно тихо.

— Подожди... надо пульс проверить. Он не мог умереть, я же легонько... — собственный голос кажется чужим из-за звенящей тишины. Девушка кивает.

Я, преодолевая тошноту, подхожу к телу. Пальцы касаются шеи — липкой, горячей.

Ищу хотя бы малейшее биение сердца, хотя бы намек на жизнь. Но под кожей глухо, как в ночной библиотеке. Его губы на глазах начинают синеть.

В ужасе отшатываюсь. Ноги едут на скользком полу, и я