Врачебные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль

первый раз правильно только лет через двадцать. И я знаю, что человечеству в ближайшие сто лет в медицине предстоит такой взлёт, какого ты сейчас не можешь себе и представить. Будут лекарства, которые остановят многие нынешние болезни — и оспу, и чахотку, и тиф, и сифилис, и дифтерию. Будут операции, у которых смертность упадёт в десять, в двадцать раз. Многое будет, Александр. Очень много. И я — я это всё знаю, и я живу с этим знанием день за днём, и иногда у меня от этого ломит виски, потому что я знаю — а у меня в моих руках сейчас нет даже простой раствор карболовой кислоты, который мне приходится посылать выписывать из Москвы.

Я замолчала.

Он смотрел на меня. Не моргая.

— Вот это и есть мой секрет. И я тебе его сейчас рассказала. И — Бог ты мой, как же мне страшно, что ты сейчас встанешь и уйдёшь, и больше никогда не сядешь со мной рядом. Прости меня. И — пожалуйста, — что бы ты ни решил, прости меня тоже за то, что я тебе это всё рассказала.

Он молчал — я не знаю, сколько. Минуту. Две. Может быть, и пять.

И в эти минуты я сидела напротив него, не отнимая глаз от его лица.

— Надежда, — выговорил тихо.

— Да?

— Я не могу тебе сказать — возможно или невозможно то, что ты мне рассказала. Я… я недостаточно умён. Я недостаточно учён. Я недостаточно — каков надо быть, чтобы вот эту твою вещь принять или отвергнуть на одном знании. — Он перевёл дыхание. — Но я тебе вот что скажу. Я в этой нашей жизни одно знаю наверное. Я знаю, что Господь — Господь Бог наш, в которого ты, я знаю, поверила не до самой Его подвоплоти, ну и я в Него тоже верую, может быть, по-своему, — Он всемогущ. И Он — может всё. Он может разделить воды. Он может воскресить мёртвого. Он может в одну ладонь дать пять хлебов и накормить ими пять тысяч. Он может и переселить душу из одного тела в другое, если Ему это надо.

— Александр…

— Я в эту минуту думаю об одном. Что у тебя в твоей нынешней жизни — у тебя есть знание, которому тут у нас не обучают. И вот ты — стоишь, и не уходишь. И ты вытаскиваешь Лидию Алексеевну Одинцову из самой смерти. И, Надежда, я не верю, что Господь даёт такие знания, и такие руки, и такое упорство, кому попало. Я верю, что Он их даёт тем, у кого Ему на свете есть, для кого ими служить.

— Александр… — выговорила я, и у меня хлынули слёзы.

— Я тебя не считаю сумасшедшей, Надежда, — сказал он, положив свою ладонь на мою. — Я тебя считаю — Богом данной. И мне всё равно, как именно Он тебя сюда поставил. Через горячку. Через какое-то иное мне неведомое странствие твоей души. Через любой иной способ, какой Ему было угодно избрать. Это — Его дело. А моё с тобой дело — быть рядом. И я тебе за это благодарен.

Я заплакала. Не сдерживаясь.

Александр Ефимович держал мою руку. Очень долго.

Глава 62

Через две недели после того разговора в кофейне, в один из самых ясных майских дней у меня на дому оказалось приглашение.

Бумажный, с двуглавым орлом, аккуратно сложенный конверт. И — внутри — карточка, на голубоватом плотном картоне, с золотым тиснёным гербом Одинцовых:

«Алексей Алексеевич и Елизавета Михайловна Одинцовы имеют честь просить г-жу Суслову Надежду Прокофьевну и сопровождающего её г-на Голубева Александра Ефимовича пожаловать к ним, в среду, к четырём пополудни, по делу, до которого Алексей Алексеевич желает с ними со всем уважением переговорить».

Я зачитала карточку Голубеву и подняла к нему глаза.

— Александр.

— Что, Надежда?

— У нас с тобой нынче в среду — приём у Одинцова.

— У нас с тобой?

— У нас с тобой, Александр.

— Значит — пойдём.

В назначенный день и Александр Ефимович поднимались по той же мраморной лестнице губернаторского дома, по которой я уже шла когда-то под Рождество.

В этот раз — нас провели не во вторую гостиную, не в маленький кабинет, а в большой свой зал, в тот самый, в котором проходил рождественский приём. Алексей Алексеевич — в его служебном сюртуке, со всеми его орденами. Елизавета Михайловна — в её строгом сером бархатном платье, с её бриллиантовым колье. И — между ними, чуть впереди, как маленькая хозяйка, — Лидия Алексеевна, в её девически-нежном кремовом, перевязанном узенькою голубою лентою, платье. На её щеках играл настоящий свежий румянец.

Она тут же, без всякой неловкости, шагнула ко мне навстречу. Подала мне обе руки. Поцеловала меня в щёку.

Алексей Алексеевич сделал церемонный жест. Указал нам на два кресла. Сам сел напротив, в высокое. Он смотрел нам прямо в лицо.

И начал:

— Госпожа Суслова. Господин Голубев. Я нынче пригласил вас по одному делу. Я в моём с вами первом по этому делу разговоре был, признаюсь, и косен, и невнимателен. Я не могу нынче отказать самому себе в признании, что я тогда поступил несправедливо. И — что я нынче, при тех новых, отчасти моих собственных и личных, обстоятельствах, мне открывшихся, прошу у вас этот мой собственный отказ простить. Я нынче, госпожа Суслова, в моём звании губернатора Нижегородской губернии, с согласия земского собрания, на которое у меня нынче лежит на отдельной бумаге неподписанная резолюция, — даю своё разрешение и обещаю всемерное губернское содействие на устроение в нашем Нижнем Новгороде, при участии нашего же земства и в виде отдельного учреждения, специализированной женской лечебницы — каковую, вы предлагали. С полным финансированием первоначальным от казны, с продолжительным финансированием. Утверждение, я обещаю вам, я подпишу нынче же, по нашему разговору, и нынче же передам в земское собрание.

Я не сразу выговорила.

Я слышала только, как у меня в моих собственных ушах медленно, точно издалека, начал нарастать беспричинный гул. Похожий на тот, какой бывает у человека, на которого только что обвалилось всё на свете, и который ещё не сообразил, что обвалилось.

— Алексей Алексеевич, — выговорила я наконец, — Алексей Алексеевич. Это… это очень большое решение. Это… я не нахожу слов.

— Не находите — и не надо. — Он улыбнулся уголком рта. — Госпожа Суслова, я-то нахожу. Я нынче, в самой простоте, перед лицом моего собственного дитяти, перед лицом её матушки и