Врачебные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль

перед самим собою признаю одну простейшую вещь. Дело это, которое вы у нас предлагали, оно и без меня бы у вас в Нижнем рано или поздно сложилось. Я в этом вполне убедился. И я нынче полагаю — лучше сей же час подпишу с вами, и буду иметь честь видеть вашу больницу при моём же губернаторстве, и при моей же подписи, — нежели через два или через три года это сделает мой преемник.

Помолчал. Потом — встал. И, протянув руку через стол, сам пожал руку сперва Александру Ефимовичу, а затем — мне. Просто. Без церемонии. Как пожимают руку коллеге.

— Поздравляю, госпожа Суслова.

* * *

Когда мы наконец, во втором часу после захода солнца, вышли с Александром Ефимовичем из губернаторского дома, и спустились по мраморной лестнице, и оказались на тротуаре под уже сошедшими над Кремлём ровными мартовскими звёздами, и пошли по Большой Покровской просто пешком, я только смогла, обернувшись, выговорить едва слышно:

— Я… я не верю, Александр. Я не верю.

— И я не верю. Но скоро поверим. И увидим воочию.

— Александр. — Я остановилась. Подняла на него глаза. — Это всё — ты. Без тебя я бы… я бы… без тебя у меня бы ничего не получилось, Александр.

Он остановился тоже. Положил обе свои ладони мне на плечи.

— Надежда, — выговорил тихо. — Это всё одна ты. Это всё то, что у тебя есть в тебе. Что у тебя в твоей голове, в твоих руках, в твоей душе. Я только… я только теперь сделаю одну вещь, которую — я больше не могу не сделать. Прошу тебя — выслушай меня. Только выслушай. Надежда. — Он сделал паузу, но не убирал ладоней с моих плеч. — Я тебя люблю. Слышишь? Я тебя люблю давно. Я тебя люблю с цюрихских моих лет, с того моего первого взгляда на тебя. И я тебя… я тебя люблю — и впредь, и до конца моих дней. Я не умею иначе...

— Александр...

— Не перебивай, Надежда. Дай мне досказать. Я… я тебе предложу одну вещь. Я знаю, что я тебя могу не интересовать так, как ты меня интересуешь меня. Я знаю и ничего не требую. Я только спрошу. Согласишься ли ты — стать моею женою? Знаю, что прошу немало. Знаю — что от тебя ответ может быть и «нет». Но и в этом «нет» — я останусь рядом с тобой. Я никуда отсюда не уйду. Я выпишу из Цюриха мою матушку, мою сестру. Я останусь здесь с тобой — твоею тенью. Я не буду тебе мешать. Буду рядом, при любом твоём ответе. Только… только если бы ты сказала «да», у меня — была бы лучшая в моей жизни минута.

Он замолчал.

Я стояла перед ним, смотрела ему прямо в глаза, и понимала. Понимала с такою отчётливостью, с какою редко что вообще поймёшь.

Это — третья. Это — третья моя у меня в этой жизни любовь. Не похожая ни на огонь Фёдора Михайловича, ни на тонкий, нежный мой сон с Фридрихом. Это — другая. Это — настоящая.

Это любовь к человеку, который мне подаёт зажимы. Который держит мою руку. Который, услышав от меня моё самое страшное, мой самый тяжёлый секрет, отвечает мне «Господь может всё». Который ровно, без шума, без надрыва, без напыщенности, без угроз самоубийством, без обещаний пойти за мной в ад, — приходит ко мне домой и стоит на нижней ступени моего крыльца, и кладёт мне в ладонь свой белый платок.

Это любовь к человеку. Не к гению. Не к таланту. Не к страсти. К человеку. К моей второй половине души.

— Александр Ефимович, — выговорила я. — Голубчик. Сашенька. Сашенька. Сашенька...

И вдруг кинулась к нему, обхватила его за шею, прижалась лбом к его подбородку, и плакала — не от боли, не от усталости, а просто потому, что я наконец могла. И я слышала, как у него над моим виском билось его сердце.

Он обнял меня в ответ. Наклонился, медленно, не торопясь, и поцеловал меня.

Не страстно. Не жадно. Не как целуют пылкие любовники в дешёвых романах. А — спокойно. Тёпло. Как целуют свою половину души, которая давно ждала тебя, и наконец ты с ней соединился.

Что бы у нас впереди ни случилось, какие бы трудности, какие бы потери, какие бы новые проблемы, болезни, горе ни случились, — нас с ним отныне двое.

И что Бог нас благослови.

Вместо эпилога

На этом моя история заканчивается. Дальше начинается другая — не моя, а правдивая. Подлинная история тех людей, у которых я заимствовал имена, и которых, пользуясь правами писателя, переселил в книгу, в которой им не довелось себя узнать. Я считаю себя обязанным перед моими читателями оставить здесь их подлинные биографии — для того, чтобы вы могли отделить мой вымысел от того, что и впрямь случилось, и за что Надежду Прокофьевну Суслову, её сестру, и тех, кто их окружал, помнят до сих пор.

Историческая судьба Надежды Прокофьевны Сусловой

Надежда Прокофьевна Суслова (1843–1918) — в действительности первая русская женщина, получившая степень доктора медицины. Родилась она в семье крепостного крестьянина Прокофия Григорьевича Суслова, который у графа Шереметева дослужился до главноуправляющего графскими имениями и ещё до отмены крепостного права получил для себя, жены и детей вольную. Прокофий поселил семью в Петербурге и дал дочерям прекрасное по тому времени образование. Надежда занималась сначала вольнослушательницей в Медико-хирургической академии в Петербурге, а после того как женщин из российских университетов вытеснили законодательно, поступила в Цюрихский университет, где в декабре 1867 года защитила диссертацию по физиологии лимфатической системы и стала первой русской женщиной — доктором медицины. На следующий год она с большим трудом, но добилась переаттестации своего цюрихского диплома в России.

Весной 1868 года Надежда Прокофьевна впервые вышла замуж — за швейцарского врача Фридриха Эрисмана, в России известного как Фёдор Фёдорович Эрисман.

В 1870 году Суслова вместе с Александром Ефимовичем Голубевым — русским врачом, профессором-гистологом, человеком, который, как считается, был влюблён в неё со студенческих лет, — переехала в Нижний Новгород. Там она имела большую гинекологическую практику, лечила преимущественно женщин и детей, с 1874 года жила в доме номер 57 по Большой Солдатской улице (ныне улица Володарского). Никакой «первой женской больницы» в Нижнем Новгороде она, надо признать, не открывала: специализированной женской лечебницы как самостоятельного учреждения в Нижнем при её жизни не существовало. Эта часть сюжета