Пять замерзших сердец - Лора Манель

Все годы в тюрьме я представляла себе этот момент. Видела его во сне. Видела себя с рюкзаком за спиной. Как в кино. Но кто меня встретит? Флориан застрял в Соединенных Штатах, мама умерла, у Марка новая семья, а от Анаис новостей как не было, так и нет. С сестрой все иначе. Она просила сообщить ей день и час, но я этого не сделала. Не захотела, чтобы она стала моим «утешительным призом». Это может показаться странным, но мне были нужны только мои дети. Или никто.

Флориан не сумел освободиться, но сможет это сделать через десять дней.

Анаис не придет. Она сдержала слово. Не навещала меня, не писала, не подходила к телефону в те редкие разы, когда я решалась позвонить. Изображала полное отсутствие, вычеркнула себя из моей жизни, прокляла. Демонстрировала своим молчанием и упертостью, что я совершила непростительный поступок. Могла бы не стараться. Я довольно быстро сама это поняла.

Случилось все давно, но я, конечно же, ничего не забыла. Все во мне, ничего не исчезло. Образы, картины, шумы, запахи и мое преступление. Смерть и страдания, дело моих рук. Беатрис приходит в сознание, Беатрис с кляпом во рту слушает, как я пугаю ее, рассказываю о нас с Жилем, о том, что я с ней сделаю, чтобы отомстить ему. Она смотрит на меня с ужасом, хочет закричать, вразумить меня, а я бью ее ножом, из ран брызжет кровь. Все это я вспоминала и переживала тысячу, десять тысяч раз. Приступ безумия, стыд и угрызения совести, которые пребудут со мной вечно.

Я долго находилась в состоянии неприятия действительности. Думала, что была в своем праве, то есть права. Жиль поступил подло, и я должна была наказать его. Меня отвергли, я страдала, и ненависть толкнула меня на месть. Хотелось уничтожить его. Я себе не принадлежала. Мной владела единственная навязчивая мысль: он должен заплатить. Я могла бы убить Жиля, но хотела продлить его страдания. На суде он назвал меня коварной. Я часто размышляла над этим – и не соглашалась. Настоящая я, Катрин из реальной жизни, не такая, но могу понять, как окружающие поверили, будто я скрывала свою хищную игру, если мои поступки оправдывали ее.

Странно: я хотела прощения, но сама себя не прощаю. За кучу вещей. Список такой длинный… Я совершила много дурного: убила женщину, разрушила жизни других людей и две семьи. Потеряла свою жизнь и свою семью. Потеряла детей. Не жила с ними, даже существовала не рядом, а в параллельном мире, где не могла быть матерью. Не участвовала в учебе дочери и сына. Пропустила все на свете. Даже Флориан, который так меня поддерживал и любил несмотря ни на что, не может простить. И это нормально. Мне не на что обижаться.

Чувство вины подталкивало меня к самоубийству. Я не заслуживала права жить. И уж точно не должна получить свободу через двадцать два года. Одни решат, что срок был слишком коротким и мое место по-прежнему за решеткой, что я пария и останусь такой навсегда. Меня осудили присяжные, судья по применению наказаний дал право выйти из тюрьмы, но общество будет винить меня вечно. Я себя тоже.

Меня ждут в Совете департаментского значения по трудоустройству. Я сменила фамилию, перекрасилась, сделала новую стрижку, так что сограждане вряд ли меня узнают, но в душе я навсегда останусь преступницей Катрин Дюпюи. И рано или поздно найдется человек, который мне об этом напомнит.

Я считала дни, зачеркивала числа в календаре. Каждый прошедший год уменьшал мой срок. Шаг за шагом ожидание делалось все привычнее. Сидя в тюрьме, проводишь время в ожидании. Ждешь, когда откроют двери камер, ждешь послеполуденную прогулку, ждешь следующего свидания, своей очереди на телефонный звонок, писем, которые не приходят, ждешь, когда можно будет подать на УДО, ждешь разрешения, ждешь (и боишься) дня освобождения.

Ждешь, когда пройдет время. Ждешь… всегда ждешь, десять лет, двадцать, тридцать… до бесконечности. Учишься терпению и аскетизму. Убиваешь время, как умеешь.

Я выйду через несколько минут. За спиной останется камера, служившая мне убежищем. Я собрала вещи, все рисунки сына, письма, фотографии. Ничего не выбросила, последний раз обвела взглядом опустевшее помещение. Здесь я провела двадцать лет. Все еще трудно поверить. Помню, какой была «по прибытии». Потерянной, несмотря на два года предварительного заключения. Я никого не знала, пришлось все начинать сначала, заводить новые привычки. На этот раз окружение было сугубо женским, если не считать охранников на входе, надзиратели тоже женщины. Очень странно жить в подобном не смешанном сообществе, хотя мы пересекаемся с мужчинами, в том числе со спортивными тренерами, приходящими в гимнастический зал ежедневно в 14:00. Я прохожу одну дверь за другой, подписываю бумаги, обнимаюсь с людьми, улыбаюсь в ответ на улыбки. Прощаюсь. По некоторым женщинам, заключенным и охранницам, я буду скучать, но, кроме членов семьи – их становилось все меньше и приезжали они все реже, – я не хотела никаких связей, ни с кем не вступала в переписку и никого чужого не принимала. Я хотела быть одна. Хотела мою семью или никого извне. Внутри дело обстояло иначе. Мы, арестантки, находились на одной галере. Я общалась с другими женщинами, некоторые стали мне подругами. Надеюсь, мы увидимся в настоящем мире. Все, кто был на «огромных сроках», понимали друг друга. Мы многим делились. Едой, сокровенными мыслями, ключевыми моментами жизни. Даже массаж друг другу делали, потому что больше всего в тюрьме не хватает тактильного контакта. Это напоминает проживание в одной съемной квартире. Мы сдвигали ряды, держались в стороне от всех видов тюремной торговли и историй, разносимых «внутренним радио». Без чего я прекрасно обойдусь, так это без криков, особенно ночных, срывов тех, кому место не в тюрьме, а в психушке или в отделении детокса в больнице, взрывов ярости и проявлений жестокости. Я буду вспоминать добрым словом часы, проведенные в медиатеке, все прочитанные книги, знакомство с писателями, приезжавшими на творческую встречу, процесс написания писем, текстов и интервью для нашего журнала «Цитадель», театр (особенно мюзикл, сыгранный в Народном городском театре). Я всегда любила точные и экономические науки, а в тюрьме занялась литературой. И часто думала о дочери. Мне казалось, что, читая, я приближаюсь к ней: а вдруг она сейчас открыла ту же книгу, что и я, а что она о ней думает? Я очень ценила моменты «вне»: прогулки, возможность позагорать, сидя на скамейке. Заключенные видят, как сменяются времена года, здесь есть лужайка, деревья, даже розарий. Меня не числили в «опасных» и разрешили присоединиться к команде садовниц.