История Кузькиной матери - Марьяна Брай

Кузьма, до этого громко хрустевший огурцом, вдруг поднял голову: – Василий Данилыч, а вы обещали рассказать, как правильно червя насаживать, чтоб рыба не срывалась. Это тоже союз? Вы и червяк?

Василий поперхнулся водой. Я легонько похлопала его по спине, чувствуя, как напряжены его плечи.

– Кхм… Кузьма, не за столом, при маме про червей говорить вовсе не стоит, да и при других женщинах тоже – они страсть как не любят червей! – строго сказал он, но уши его предательски покраснели.

– Рыбу они любят все, знаете ли, – Кузьма свел брови и смотрел то на меня, то на своего учителя. – А вы, Василий Данилыч, похоже, захворали. То краснеете, то белеете. Не тиф ли у вас случаем, или волчанка какая?

– Я говорю о вещах возвышенных, Кузьма. И нет, нет у меня, ни тифа, ни волчанки… а ты то откуда эти болезни знаешь?

Мы помолчали. Слышно было только, как ложки стучат о фарфор. Василий снова набрал в грудь воздуха, как перед прыжком в ледяную воду.

– Алла, – его голос стал глуше, серьезнее. Он отложил вилку и положил руки на стол, сцепив пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. – Я давно хотел спросить… вернее, узнать… Мне кажется, за это время мы стали… хм… ближе?

– Мне тоже так кажется, – мягко ответила я, глядя ему прямо в глаза и посылая мысленный сигнал: «Ну же, смелее!» – И я подумал… – он запнулся, глядя на меня с такой бездной надежды и страха, что сердце у меня сжалось. – Скажите, Алла, вы согласитесь стать…

В комнате повисла звенящая тишина. Даже Кузьма перестал жевать и замер с открытым ртом. Василий замер на полпути, его лицо залила краска. Я видела, как слова «моей женой» вертятся у него на языке, но какой-то невидимый барьер не дает им вырваться наружу. Секунда растянулась в вечность. Я чуть подалась вперед.

– …стать… Он судорожно сглотнул, испуганно скосил глаза на внимательно слушающего Кузьму, потом снова на меня и вдруг выпалил: – …стать менее строгой, если мы с Кузьмой сегодня вместо арифметики отправимся к реке? Там, говорят…

– Жор там, матушка, жор! – перебил его с горящими глазами Кузьма, – рыба прямо из воды выпрыгивает, и сама на крючок накалывается! Это сейчас самое время, понимаешь? Ну разреши, а! Христом Богом молю, и от себя и от Василия Данилыча! Ну никакого спаса с этой арифметикой. Ни спаса, ни рыбы, а дома закрома пустые! – тараторил Кузьма, а мы с его учителем не могли оторвать друг от друга глаз.

Я выдохнула, пряча разочарование и одновременно смешок в салфетку.

– Разумеется, – ответила я, глядя на него с ласковой насмешкой. – Река так река. Арифметика никуда не убежит.

– Спасибо! – слишком громко и радостно крикнул Кузьма, вскакивая из-за стола. – Ура! Рыбалка!

Василий достал платок и промокнул лоб, выглядя как школьник, который чудом избежал вызова к доске, но знает, что урок еще не окончен. Он виновато улыбнулся мне:

– Благодарю вас, Алла. Вы… вы необыкновенно добры.

А я подумала: «Ничего, мой милый. Я подожду. Теперь я могу ждать сколько угодно».

Очередные дни я улыбалась, слушая болтовню сына, но в голове крутились цифры из утреннего доклада старосты. Запасы были не просто скудными – они были нищенскими.

Зима, хоть и была уютной для нас в доме, подъела почти всё. Деревня пока держалась, голода не было, но я знала: это затишье обманчиво. До первой зелени, до первого урожая было еще далеко, а сусеки уже показывали дно. «Муки хватит на месяц, не больше, – стучало в висках. – Солонины – два бочонка». Единственное, что грело душу и не давало панике захлестнуть меня прямо за этим нарядным столом – это семенной фонд. Мы сберегли его. В этом году, слава Богу, не придется кланяться соседям или лезть в долги к ростовщикам, чтобы купить зерно для посева.

Пшеница и рожь были отборные, сухие, готовые лечь в весеннюю землю. Это была наша страховка, наше будущее спасение. Но до осени надо было еще дожить.

– Алла Кузьминишна? – голос Василия вырвал меня из задумчивости. – Вы так помрачнели. Я сказал что-то не то? Может, вам нездоровится?

Я вскинула голову, натягивая на лицо самую безмятежную улыбку, на которую была способна. Жаловаться я не умела, а просить о помощи – тем более.

– Ну что вы, Василий Данилович. Просто задумалась о хозяйстве. Весна – хлопотное время. Он посмотрел на меня с нескрываемым восхищением, явно не догадываясь, что «хлопотное время» означает мои мысли о том, как бы растянуть остатки крупы на всю дворню.

– У вас удивительная способность, – мягко сказал он. – Думать о делах даже тогда, когда весь мир просто радуется солнцу. Это… редкое качество.

Я лишь кивнула, принимая комплимент, хотя внутри все сжалось. Если бы он знал, какая проза жизни скрывается за моей задумчивостью, счел бы он это таким уж «редким качеством» или испугался бы груза проблем, который я тащу?

Прошло еще два дня, и моя тревога, загнанная вглубь души, окуклилась в страх, а потом начала перерастать в панику. Я то и дело ловила себя на том, что пересчитываю свечи или слишком строго отчитываю кухарку за толсто срезанную кожуру с картофеля.

Утреннюю тишину разорвал скрип тяжелых колес и лай дворовых псов. Я выглянула в окно: во двор въезжала добротная, крепкая подвода, запряженная парой сытых гнедых. Лошади фыркали, выпуская пар, а колеса, намотав на себя весеннюю грязь, оставляли глубокие колеи в еще мягкой земле. Сердце екнуло. Гостей мы не ждали, а для простых путников обоз был слишком богат.

– Тимофей! – крикнула я, набрасывая шаль и выбегая на крыльцо. Старый слуга уже был там, с подозрением оглядывая незнакомых мужиков, которые деловито откидывали рогожу с телеги. – Что это? Кто такие? – я сбежала по ступеням, чувствуя, как внутри поднимается паника. Мужики, дюжие, бородатые, молча начали сгружать к амбару тяжелые мешки. С одного из них, ударившись о землю, посыпалось белое облачко. Мука! Белая, пшеничная, самого тонкого помола. Рядом грохнули бочонок, от которого остро и вкусно пахнуло свежим подсолнечным маслом.