Научи меня плохому - Анель Ромазова

её театральной выходкой. Достаёт бумажный носовой платок, будто растрогавшись оттирает несуществующие слёзы. От осанки до повадок она у меня самоуверенная и ей палец в рот не клади, выплюнет огрызок.

— Я тебе не тётка чужая, а сестра. Совсем моя девочка выросла, думала, не доживу и не увижу, как она своему парню шлёт голые фотки, — на этой картинной вставке её разносит заразительным хохотом.

— Я там не голая. И Макар, пока…, — болтаю в пространстве руками, не придумав описание нашей внезапной и скоротечной романтики.

И жену его, как описать, когда она даже не бывшая, но и не функционирующая.

Я надеюсь. Я так на это надеюсь, ведь если мои надежды не оправдаются, я не выживу.

— Ну, голой быть не обязательно, чтобы слюней полный воротник напускать. Резник твой не слюнтяй, примчится, как только увидит, — распаляется Иринка.

А вот я ловлю стоп-кадр на несуразной фигуре санитарки.

Примчится?

Отмену делать поздно. И телефон я в портфель закинула. Орловский достал трезвонить с интервалом в минуту. Его непрочитанные сообщения за сотню переваливают. У меня на него отдельный рингтон стоит и вибро, чтобы не хватать и не перепутать с Макаром.

И недовольная тётенька скоро на нас кинется за то, что оторвали от плюшек и охранника, зашедшего на чашку чая с коньяком. Я приметила, как они початую бутылку в шкафчик прятали, когда мы им свалились кучками снега на раздражённые головы.

Надеваем бахилы и уже знакомой тропой тащимся до сестринского поста. Там и чепчик-Валя на смене, и голубой халат, как в предыдущее моё посещение сопровождает до палаты Лекса.

Не тушуюсь перед его дверью, просто каким-то неприятием сковывает, но это по привычке.

— Привет, — в целом безлико здороваюсь, застав Орловского в чересчур приподнятом настроение.

Ой, как оно мне не нравится.

Он прямо с порога принимается пожирать меня взглядом. Доводит до нервозных мурашек. Прикрываю портфелем грудь, хотя толстовка на мне флисовая, толщиной не менее сантиметра. Из Лекса, как из чайника, шпарит носом кипяток. Ноздри вздуты. Вместо зрачков — поплывшая пелена. Широкая грудь на подъёме и набранным воздухом ещё шире кажется.

Да на нём больничная распашонка того и гляди разорвётся на ненадёжных швах.

— Я знал, Ирискина, что ты ко мне неровно дышишь, — хрипит с чумной похотью в голосе.

Слышала я похожий тон. И неровность дыхания — тонко подмечено, присутствует. У меня его флешбэком спёрло. Когда он меня заломал, с подобными интонациями сипел, что паучиха та ещё давалка и…

— Препараты, что ли, назначили искажающие реальность? Лекс, я пришла не потому… ничего не испытываю. Мне тебя жалко. Сочувствую, но на большее не надейся, — не сдержав ядовитость, усиленно выстаиваю с ровным позвоночником.

— Да, ну на хер. А сообщение? А фотки? — в доказательство предъявляет телефон.

А я это не ему. Я это Макару отправила. Как тогда так получилось????

= 56 =

Подстёгивать увлечённость Орловского — самое худшее из зол. Он, итак, всегда готов и с упоением изводит, когда делится извращёнными способами меня трахнуть.

Раньше я недопонимала, чем могла его зацепить и довести до одержимости. Сейчас около дела догадываюсь, что его гнетёт собственная несостоятельность, но мне нужно больше подробностей, чтобы утвердиться в предположениях.

Перелопатив форумы, нашла более-менее схожие ситуации, но выпалить ему подчистую своё прозрение, щедро приправленное презрением и негодованием, не годится.

Он прикован к кровати.

Не стараниями моего термоядерного Резника.

Вообще, Орловский многослойный, загадочный дегенерат. Чертоги его покалеченного разума не поддаются логике.

Красивых девчонок за ним таскается толпы. Зачем ему я?

Любовью меня не обманешь. Для эгоистичных мажоров исключено такое понятие.

Господи!

Он таращится на меня бросками. Сначала фотографии вылизывает, обводя кромку белоснежных зубов кончиком языка. Поднимает взгляд, и я ощущаю себя перед ним голой. Как будто без всего, выскочила на мороз, покрываясь зудящими волдырями. Впечатление отнюдь не из приятных.

Интересно, нахлестать его по щекам и привести в адекватное состояние — будет ли считаться капризом на почве нервного срыва. Именно так, мне сорвало нервные окончания. Мышцы дубеют, лишаясь чувствительности.

Не очень обнадёживающий прогноз. Сознание парализовало. На глазах вскипают слёзы, но растряхиваю веками влагу, не позволяя ей пролиться.

Макар должен был увидеть и прочесть. Ему предназначалось.

Ошибка моя. Я недоглядела, кому в личку отправляю сообщение. Но немудрено промахнуться, когда поехавший с катушек Лекс бомбардировал дебильными писульками. Расцениваю свой вероломный прокол, как знак свыше. Не про Резника, а про точки в конце всех предложений Орловского.

Накопилось. Бунтую.

— Это нелепая случайность. Посылала не тебе и ошиблась. Это для меня очень личное и не должно было попасть не в те руки, — Попросить Орловского удалить и забыть, что он видел.

Верила бы я в невозможное. Определённо так и поступила.

И я не верю в чудеса и метаморфозы, превратившие вычурно — пошлого Лекса в набожного интеллигента.

Он пялился на фотки взглядом, я прошу прощения, но простынь на нём тонковатая, чтобы не подметить восставшие и дымящиеся причиндалы. Посему отказали у него только ноги, если это, конечно, правда. В чём я с переменным успехом сомневаюсь.

Его всемогущий отец, давно поднял на уши вышестоящие инстанции. Больница самая рядовая, и фиг бы он здесь лежал.

Но в каждом домике свои гномики. Орловский старший мог и отказаться от ущербного наследника, и это тоже, по моему мнению, бред. Лекс дееспособен как продолжатель рода.

— В какие нахер не те?! Совсем офонарела, пау… Василиса, — срывается в голосе. Жмёт кулаки до треска, натягивая на костяшках кожу.

— Орловский, у меня есть своя личная жизнь и пространство. С тобой оно не пересекается, чему удивляться, — обороняюсь, впитав прилив смелости.

Нисходит на меня как благодать. Я ведь выше всего этого. Выше его.

— Ты, блядь, откуда перья нащипала, чтобы мне это предъявлять? Кому фотки предназначались, если не мне? — напирает, как будто выкупил абонемент на допросы подобного толка.

Меня паршивенько так подколачивает над пропастью резвящихся эмоций. Сострадание лопается, будто надутый пузырь липкой жвачки. Даже приблизительно не теплится и не возникает стремление себя притушить. Даже не заостряюсь, что у Орловского в перспективе развлечения ограничены. Как и он сам.

Что из того, если он на фотографии мои "помечтает". А вот жалко. Не для него я их бережно хранила. И посылала не ему с порхающими в животе бабочками и сердцем стучащим.

Глупость стопроцентная, что меня раздирает, словно рассматривая меня, он тело моё осквернил, а оно храм. Закрыто для посещения всех, кроме избранных. Орловский не прошёл по критериям отбора.

У