Научи меня плохому - Анель Ромазова

Я не топ-модель и не звезда универа, чтобы на меня тратиться.

Принципиально не буду закатывать скандал.

В офигительной прострации надеваю первое, что попадает в руки. Мятый спортивный костюм. И так сойдёт.

Красться не стремлюсь, но крадусь. После опускаюсь до подслушивания, притулившись за стеночкой нашей кухни. Чайник бурлит, папа звенит чашками, по всем признакам благоволит присутствию Макара.

— Удивлю, наверно, но рядом с Василисой другого парня представлял. А она у меня вот, оказывается мадама непредсказуемая. От Иринки-то, чо угодно ожидаю, и уже не вздрагиваю. Обе они у меня умницы — красавицы, но разные-е-е, словами не передать, — доносится папино хвастовство и гордость за нас с сестрой.

— Я заметил, — живо представляю на губах Резника тень улыбки. Интонация уважительная, что непременно радует. Без хамства и борзоты располагает папу к общению.

— Так ты и с Ириной знаком?

Выглядываю из-за угла и натыкаюсь на Макара, сидящего за столом. И он меня замечает. Подмигивает, как будто всё прекрасно.

Я бы оспорила легко, сунув ему телефон, который в кармане держу, как нечто излучающее радиацию.

Один звонок.

Один ответ и в хлам.

Сердце уже загодя замерло и ледяной коркой покрылось.

— Да, нас Василиса познакомила, а сегодня приехал с Ирой договориться по времени. Она на байке хочет покататься, как смотрите на то, чтоб я её научил ездить? — отвечает Макар, недопонимая, чего я топчусь на пороге.

Вот же хитрый лис. Прощупал, где к папе подмазаться. Взглядами незримую линию выстраиваем. Он на меня смотрит, контролируя каждый вдох. Я в него глазами вцепилась, но не рискую инициировать конфликт.

Потому что трусиха. Потому что не справляюсь с потрясением, представляя, как Макар от своей жены ринулся ко мне.

Он не такой!

Нет!

Не такой!

Он всё объяснит, а я себя накручиваю.

— Опа-на, это твой агрегат у подъезда? Мощный, одни винглеты чего стоят. Скорость до трёхсот км в час выжимает, — папа с оживлённым интересом, перебивает разгорающееся пекло в моей груди.

Дотла почти и до сухого жжения выгораю.

Господи — боже! Больно-то как, так не было.

Треплю, жду, когда остынет, и я без крика, подам Резнику телефон. Спрошу спокойно: живут ли они с бывшей. Что их связывает. Почему, блин, она звонит и сыплет претензии, как из рога долбанного изобилия. Как будто имеет права меня оскорблять. Как будто Резник ей это право вручил.

— Мой. Откуда такие профессиональные познания?

— Я ж из ваших… в прошлом, — папа чешет затылок, преподнося с неким сожалением. До моего рождения он слыл королём дорог, а как женился, перестал экстримом заниматься и остепенился, но Иринку таскает по гонкам, турнирам и стрельбищам.

Вездесущая мартышка везде успевает отметиться. Я ж её как облупленную знаю, поэтому не составляет труда догадаться, что сестрица сдала мои явки и пароли в обмен на байк.

Коза, просто, а не сестра мне досталась. Уж лучше б она мальчиком родилась и не подпускала ко мне всяких неверных.

— Было дело, жёг резину по трассе, — продолжает старейшина нашего семейства, — когда дети появляются, сам понимаешь, нервы жене трепать не комильфо, да и на заколки и платья зарабатывать, короче времени для себя уже не остаётся. Всё в дом, всё для них, а таких коней, как твой, содержать уж больно накладно и херить тоже не годится. Срастаешься с ними.

— Мой конь на самообслуживании. Я его после аварии выкупил и починил, — отзывается Резник, не присыпая голову ложной скромностью. Без самодовольства, но восхищает вновь открытыми талантами.

Кроме, убийственных сюрпризов и махания кулаками, он руками умеет работать.

— Даже так. Уважаю, — принятие проходит с помпезным успехом.

— Есть предложение, надеюсь, не откажете. Лучше отца никто не научит дочку на байке ездить, тем более если он такой профи, — это выстрел в десятку.

Прямо папе в сердце.

Если это не остановить, он, Макара в названные сыновья запишет, так как о сыне он мечтал до последнего, теперь на внука надеется.

И…

Сворачиваем обмен брутальными любезностями.

— Тебе звонили, — вплываю в кухню с видом, что не грела уши. Отдаю телефон, концентрируясь полностью на Макаре. Неважно, одобрен он или нет, для меня играет роль — чисты ли его помыслы или бессовестно пользуется, неискушённой в амурных интрижках, дурёхой, поэтому спрашиваю без соответствующего вступления.

Чтобы в лоб и без подготовки. Чтобы не выкрутился и не обманул.

— Влада живёт у тебя? Вы сошлись, и ты случайно, забыл предупредить? — я неспокойна, и голос виляет, как тонкая ниточка в урагане, того гляди снесёт всхлипом, дрожью и хуже, если разойдусь до рыданий.

Больно очень стоять, когда колени подкашиваются. Он недопустимо близко для моего равновесия. Немигающий взгляд в пыль разносит браваду, которую я впопыхах набросала, свято веря, что нет лучшей защиты от нападения, чем нападение на безоружного.

Таковым Резник не кажется, хотя до этого казался. А выходит, он всегда оснащён до зубов.

— Тебе сейчас приспичило обсудить? — вкрадчивый голос и состав моей охлаждённой крови моментально меняется на кислотное и бурлящее.

Он не сказал нет, но и да не сказал.

— А когда? Когда, по-твоему, удобно, после того как ты выдумаешь сто пятьсот отмазок? — разъярённо шиплю.

Я как кобра какая-то раскинула капюшон и при папе устраиваю разборку. Но это не заглушить. Меня подкидывает в тряске как на высокой кочке. Мотает то вверх, то вниз и по спирали.

— Да, она живёт у меня, но это вынужденное обстоятельство. С тобой никак не сопрягается, — поясняет на абсолютно серьёзной и ровной ноте.

Конечно, само́й собой, разумеется, привести к себе жену и жить с ней, а за сладким бегать в кондитерскую через дорогу.

Замечательно же!

Да, рассудок отключается, и я вслепую падаю в беспросветную бездну. Увы, накрывает меня не чувство собственного достоинства. Ревность накидывается, как прожорливая хищница, почуяв трещину и проскользнув в неё. Царапает рёбра изнутри и это ещё больнее.

— Не нужен ты мне такой! Не нужен! Не хочу я к тебе привыкать и подстраиваться не хочу! — саму ошарашивает злость и твёрдость в голосе. Папа беззвучно водит глазами от меня к Резнику. Никогда не видел свою дочь во вспыльчивом припадке. У Макара смывает эмоции с лица. Хорошие сносит, остаётся буравящая меня острыми иглами темнота.

— Анатолий Семёнович, я Васю на две минуты украду, нам поговорить нужно, — встаёт стремительно, хватая меня за руку и намереваясь утащить. И мне одной слышится двойное дно и потаённый всплеск агрессии.

Так, он себя возмутительно ведёт, как будто ни за что, ни про что был опорочен.