Корона войны и тени - Дж. Р. Уорд

языке, который я не понимаю. И «говорить» — не совсем подходящее слово. Лена отдает команды Ронлу, и он кивает. Затем она поднимает руки, и он кладет ребенка в протянутые ладони.

Ронл оказался доброй душой, но сейчас в нём нет прежней мягкости, когда он поворачивается к двери. Он собирается в бой по указанию своей жены… ради меня.

— Я не хочу быть обузой, — говорю я тихим голосом.

— Ты помогла мне сохранить жизнь и удостоверилась, что мой ребенок выжил. Я молюсь, чтобы не было повода возвращать тебе этот смертный долг, но сейчас мне кажется, что именно это я и делаю. — Она качает головой. — Это очень серьезно, эта рана… и ты это знаешь. Я сделаю всё возможное.

Вдруг Лена наклоняется вперед, хоть и морщится при этом. Она берёт меня за руку и говорит:

— Ты всегда плачешь, когда люди добры к тебе?

— Прости?

Она поднимает руку и нежно проводит пальцем по моей щеке, поворачивая кончики так, чтобы я могла увидеть собранные ею слезы.

— Ты плачешь, когда люди к тебе добры?

Я вытираю глаза и пытаюсь скрыть дрожь.

— Я не знаю.

Она крепко сжимает мою ладонь своей.

— Теперь ты для меня как семья. Какое слово в твоем языке? «Сестра», я полагаю, это так.

Опуская голову, я смотрю, как мои слезы падают на наши переплетенные руки.

— Сестра, — повторяю я с трудом. — Да, это именно то слово.

Пятьдесят

Двери, которые открываются… и закрываются

Проходит довольно много времени, прежде чем я возвращаюсь в постоялый двор, и Ронл проводит меня сквозь дождь. Меня хорошо обработали: предплечье очистили, забинтовали и правильно перевязали, и мне строго наказали вернуться на следующий день для повторного осмотра. Всё болит после удаления омертвевших тканей, а то, что Лена заложила в глубокую, воспаленную рану, жжёт, но забота, которую мне оказали, согревает моё одинокое сердце до такой степени, что я едва замечаю дискомфорт.

Когда мы подходим к первой из трех дверей постоялого двора, Ронл держит их открытыми, а затем заходит внутрь вместе со мной.

— О, не беспокойся. — Откидывая капюшон назад, чтобы он мог видеть мое лицо, я улыбаюсь ему и сосредотачиваю взгляд на его подбородке. — Я здесь в полной безопасности.

Он принимает ложь с поклоном.

— Ты должна вернуться завтра, иначе она снова отправит меня за тобой.

Коснувшись его руки, я сжимаю её.

— Обещаю, что не заставлю тебя приходить за мной.

Ронл снова кланяется и затем оглядывается. Он кивает нескольким людям, прощается со мной и снова уходит в бурю.

Как только дверь закрывается, я слышу пение. Первое, что приходит мне в голову — горничная, но это не она поет. Это две куртизанки. Они сидят за одним из круглых столов у бара, ноги вытянуты и скрещены на пустых стульях так, что их чулки видны под краями юбок, а корсеты ослаблены так, что декольте не выпячивается. Обе они гармонируют с такой чистотой и легкостью, что я пребываю в легком восторге: их голоса высокие и нежные, как пение птиц весной. Мне грустно, что такие таланты растрачиваются на жизнь, которую им приходится вести.

Учитывая ранний час, таверна сравнительно пуста, и я бросаю взгляд на стол в заднем углу. Даже Цилиндр, как я его окрестила, отсутствует. Полагаю, он владеет этим местом. Возможно, целым городом.

Его свиты, напоминающей головорезов, также не видно.

За моей спиной снова открываются двери. Это мужчина, не одетый в коричневый фетр, и я отступаю в сторону, прежде чем окажусь в ситуации, из которой не смогу легко выбраться…

Он бросает на меня один быстрый взгляд и отскакивает в сторону. Очевидно, он сильно пьян… я чувствую запах алкоголя, а его равновесие такое, что кажется, будто пол под ним шатается… но избежать встречи со мной для него достаточно важно, чтобы эта мысль смогла пробиться сквозь его запутанный разум.

Именно тогда я замечаю других мужчин, разбросанных по столам. Они не смотрят на меня. Совсем. Их взгляды прикованы к пивным кружкам с такой сосредоточенностью, словно строгая учительница собирается испытывать их на знание пены, ожидающей их затуманенные языки.

Я подтягиваю капюшон на место так, чтобы мои черты лица были полностью скрыты.

Очевидно, репутация Мерка предшествует мне, и это придаёт мне удручающую уверенность: подозреваю, что даже после его ухода я всё равно буду считаться его женщиной.

После прошлой ночи я определённо чувствую себя именно так.

Подходя к лестнице, я останавливаюсь… а затем меня тянет к дверце кухни. Какое-то шестое чувство подгоняет меня вперёд, и я кладу руку на липкие панели, толкая их.

Кулинарное помещение больше, чем я думала, настолько грязное, как я и боялась, и совершенно пустое от персонала. Столешницы расположены квадратом вокруг центрального каменного очага, который вентилируется через дымоход размером с амбар. Несколько входов для печей окружают источник тепла, и рядом с каждым из них сложены дрова. Благодаря всему этому доминирующий запах здесь не еды, а огня и золы, и я возвращаюсь мыслями к стеллажам.

На мукомольных полках остывают бесчисленные буханки хлеба, куски мяса неясного происхождения оставлены на произвол судьбы, чтобы их облетали мухи, а на полу стоят бочки с рагу. Очевидно, люди выживают на такой пище… и я одна из них. Но у меня поднимается тошнота при виде этого жира, грязи и мусора. Я никогда не видела столько выброшенных мешков с зерном, хотя популяция крыс, без сомнения, благодарна за неаккуратное заполнение мельниц…

От двери за моей спиной доносится скрип.

Я поворачиваюсь и вижу, как горничная с короткой стрижкой делает разворот и пытается скрыться через откидную дверцу, из которой вышла.

Я быстро говорю:

— Подожди, стой.

Она мгновенно останавливается, но не поворачивается ко мне. Я следую за дрожью её плеч с любопытством и протягиваю руку, хотя знаю, что не смогу дотянуться до неё отсюда.

— Я просто хотела поблагодарить тебя за еду этим утром, — говорю я мягко. — И вчера.

— Не за что, — отвечает она, уткнувшись взглядом в стену. — Если вы позволите…

— Подожди.

— Мне нужно идти…

— Почему. — Я шагаю через кухню, обхожу огромную печь. — Пожалуйста, не уходи…

— Мне нужно…

Всё происходит быстро. Я подхожу к ней в тот момент, когда она пытается скрыться через дверцу, и девушка спотыкается так, что сторона её лица становится видимой для меня.

У меня перехватывает дыхание.

— Лунный серп…

Горничная накрывает свою побитую щеку обеими руками.

— Пожалуйста… просто отпустите меня.

— Он убьёт тебя.

Как только эти слова вырываются из