Мой найдёныш - Лена Тулинова

и детей хороших вам желаю. Редко когда у магов двое, трое родятся, а больше и того реже. Но если вдруг смогу чьим-то клинком сделаться, свидимся тогда. Потому — не прощаюсь.

Сказал так, и за чертою канул. Только и знали его, только и слышали…

Два дня гостили Найдён и Леся в Дубравниках. Сходили в храм Пятидесяти богов, послушали там, как звенят колокола, положили Милоладе на алтарь сладких пряников в виде куколок, чтобы благословила да не гневалась, что ещё до свадьбы они вместе стали жить. А после спросила Травина:

— Вы, никак, в Овсянники собираетесь?

— Да, — легко кивнула Леся. — А ты неужто думала, что я тут останусь?

— Люди там по-прежнему злые. Плохие, будто гнилью тронутые, — покачала головой Травина. — Поберегла бы ты себя, дочь моя хорошая, дочь моя пригожая!

— Нет, матушка, — сказала Леся, — повидала я, что такое гниль да люди злые. А эти так… жить можно, если, конечно, подход найти.

— И как ты его искать собираешься? — удивлённо подняла брови мать.

— Долго ли умеючи? — улыбнулась Леся.

— Смотри, дочь моя хорошая! Против пули волшба плохо работает! Может, одумаешься? Возле нашего с Тридаром дома для вас новый построим. Чем плохо? Или это оттого, что Тридар тебе не по душе?

— По душе, матушка. Нет у меня к нему больше никакой неприязни, — честно сказала Леся, — а только нравится мне тот дом, где прабабушка ещё жила. Родной он мне, сердцу дорогой. Да и Найдёну там лучше — к лесу ближе, от людей подальше. Людно здесь.

— Разве не привык он к людям?

— Привык, а всё ж они на него слишком уж смотрят пристально: непохож на других, — пояснила Леся.

— Да ведь и по хозяйству не умеет он ничего, — сказала Травина, глядя, как Найдён во дворе пытается с псом поладить: и голову набок склоняет, и носами с Полканом соприкасается.

— Научится, — пожала плечами Леся. — Мы с ним уже столькому научились!

— Не буду уговаривать, — молвила Травина, — хотя и жалею, что в прошлый раз на твои убеждения поддалась. А только дай мы с Тридаром для начала с вами вместе в Овсянники сходим. Боюсь, как бы не держали на вас там зла.

ГЛАВА 14. Мирно

Дом! Как в этом коротком слове много всего! Журчание ручейка за огородом, жужжание шмеля над поздним цветком клевера, вьюн у забора, скрип калитки. Не успели Найдён и Леся в избу войти, как у ворот кто-то загомонил. Нешто и впрямь пришли сюда люди недобрые, чтоб за прошлое поквитаться? Вышел навстречу незваным гостям сам Тридар: плотный, будто из чурбаков сбитый. Руки на груди сложил да спросил:

— Чего надобно?

Лесняна из-за отчима выглянула и ахнула. Стоял во главе всей ватаги староста Яремий Налим — шапку в руках сжимал. А за ним почти вся деревня собралась. И Скорики, и Линьки, и Невзоры, и Ягодки. Хороводники, Буханочки и Белоскорики тоже! Много их пришло, да никто не принёс ни кольев, ни вил, ни охотничьих ружей.

— Видали на дороге телегу, да показалось нам, что то Лесняна вернулася, — сказал староста, поклонившись Тридару. — Туго нам без неё пришлось. Да и Травина от нас отказывалась. Прощения у Лесняны, Травининой дочки, просить пришли. Да и самой Травины, бо её дитё у нас в деревне обидели... Больше так не будем. Или как? — спросил Налим, оборачиваясь к селянам.

— Не будем, — сказала Зайкина матушка.

А Зайка увидала Леську, вытащила её из-за спины отчима да обниматься кинулась. Тут уж и остальные к селянам вышли — и Травина, и Найдён.

— Нельзя нам без целителя-то, — сказал староста Травине. — Плохо нам без вас. Никогда больше Леснянку не обидим: ни словом, ни делом, ни даже помыслом. За всех говорю.

— И лешего задобрить некому, — выкрикнул кто-то из толпы. — Совсем сердитый стал. В лес никого не пускает, пугает почём зря. Дорожки лесные путает, в трясину норовит загнать!

— Это он из-за ребят, что тебя обижали, Леснянушка, — сказал Яремий Налим.

И покосился при этом на Линьков. Только тут заметила Леся, что у братьев вид очень уж побитый. Видать, наказание было ещё в силе. И видать, не шибко боялись селяне неодобрение показывать.

— А много больных-то? — спросила Леська.

— У Бобрихи нутро который день пучит, у деток Невзоровых золотуха по всему телу, ничем не вылечишь. В череде купали да глиной обмазывали — всё без толку. Да вот намедни старшой у Буханочек руку сломал, с лубком ходит, — зачастила мать Заяны. — Опять же, кто серпом надрезался, у кого ноги опухли, кто от вина мается головой: все страдают. Уж ты прости их, Лесенька. Нас всех прости.

И замерли все, затихли.

Вот и выдался случай показать: как оно надо себя поставить над всеми, умеючи-то. По всей строгости, да на людоедских условиях, как у многих целителей да ведьм заведено… или по по-простому да по-доброму?

Леся достала из сумы медный жетон, подняла над головой, чтоб все видели.

— Была я в Железном Царстве, где экзамен сдавала: теперь я маг законный. Вернулась не одна, а с мужем. Может, помнит кто: волхв тут белый жил, Ставрионом звали? Так вот он — его внук. Белое Дитя. И он отродясь никого в леса не заманивал и никого не губил.

Все принялись толкаться, вытягивать шеи, чтоб на Найдёна получше поглядеть. Зашушукались тихонько, но вслух никто ничего ещё не произносил. Ждали, что Леся дальше скажет.

— Так вот, — продолжила девушка, — вижу, вы в нас нуждаетесь больше, чем мы в вас. Так что если желаете, чтоб мы остались — давайте жить мирно. Как до этого лета было. А иначе мы в Железное Царство уедем: там нас хорошо знают, в гильдию приняли, жетоны дали, ещё приезжать наказывали. Но пока вы нас не трогаете — нам и тут хорошо.

— Оставайтесь, не тронем, — торопливо выкрикнули несколько голосов.

И староста Налим в их числе был, и Зайка, и Калентий Нося. А потом толпу вдруг назад качнуло. Тут уж хор голосов дружнее стал:

— Оставайся, Леснянушка! Мирно жить будем! И за волшбу благодарно платить станем! И не тронем вас никогда! — наперебой кричали люди. — Всё, что хочешь: и курочек, и яичек, и муки дадим!

А смотрели всё куда-то назад, за Лесняну. Обернулась она и ахнула: посередь двора стоял на задних лапах медведь огроменный. Тридар и Травина уважительно на него глядели, а Найдён хранит невозмутимый вид, будто так оно и надо.

Тут медведь Лесю в сторонку отодвинул, вышел к людям, поклонился, словно человек, и