Моя любимая ошибка - Элизабет О’Роарк

Не похоже, что она хочет сообщить, что передумала. Это похоже на сообщение, которое отправляют перед тем, как объяснить, насколько окончательно твое решение.

Я хочу проигнорировать его, просто оттянуть неизбежное, но поскольку я люблю Кит Фишер, поскольку я хочу быть тем единственным мужчиной, который никогда не оставит ее в сомнениях, или напуганной, или терзаемый страхом, я пишу ей ответ.

Я: Я почти дома. Хочешь, я позвоню?

Кит: Я приеду, если ты не против.

Я начинаю набирать шутливое сообщение о том, что можно попрощаться и по смс, но это слишком больно. Я не могу заставить себя сделать это.

Я: Конечно.

Я уже у своего дома. Я поднимаюсь наверх, быстро принимаю душ и переодеваюсь в спортивные штаны. Я подумываю о том, чтобы позволить ей увидеть все признаки моего опустошения: коробки из-под пиццы, которые я не выбросил, бутылку виски, которую я выпил сам, одежду, которую я бросил на пол, потому что мне было на все наплевать. Но я не собираюсь заставлять ее чувствовать себя виноватой. Она достаточно натерпелась от всех остальных.

Я как раз запихиваю последнюю одежду в шкаф, когда звонит швейцар и спрашивает, может ли она подняться. Я говорю ему, что все в порядке, и через две минуты она стучит в дверь. Все время в душе я провел, пытаясь найти скрытый смысл в ее сообщении, и, открывая замок, я пытаюсь понять что-то по ее стуку. Это было неохотно? Она нервничает? Она просто пришла забрать что-то, что забыла у меня? Это был стук женщины, готовой нанести последний удар? В принципе, она уже это сделала, так что повторять это еще раз нет необходимости.

Я открываю дверь, и она предстает передо мной во всей своей красе — бежевое обтягивающее платье и пальто в тон. Ярко-красные туфли на каблуках, ярко-красные губы. Великолепные волосы рассыпаются по плечам. Робкая, нервная улыбка.

От этой нервной улыбки у меня замирает сердце. Это улыбка женщины, сообщающей плохие новости.

Я делаю шаг в сторону, и она проходит мимо меня. Еще две недели назад она бы уткнулась лицом мне в грудь, как только увидела меня, но не теперь. Она заходит на кухню, потом поворачивается, словно собираясь с духом, я не могу больше ждать последнего удара.

Я провожу рукой по волосам.

— Кит, просто…

— Я поговорила с папой, — говорит она в то же время.

— Говори, — говорим мы одновременно.

Ее глаза наполняются слезами, а у меня в голове гудит, пока я жду.

— Мой папа сказал мне, что ты уехал из Хэмптона из-за меня, — шепчет она.

Мой смех — это в равной степени удивление и страдание. Так вот зачем она здесь? Чтобы раскопать дерьмо десятилетней давности?

— Я полагал, что ты знаешь.

Она качает головой.

— Как я могла знать?

Мне требуется все мое самообладание, чтобы не притянуть ее к себе.

— Как ты могла не знать? Я был в двух секундах от того, чтобы наброситься на тебя, когда сбежал из кухни в тот день. Это был самый сексуально насыщенный момент в моей жизни до нашего второго момента на кухне.

Она смаргивает слезы.

— Ты ушел, потому что защищал меня.

Я пожимаю плечами.

— А что я должен был делать? Тебе было семнадцать. Пятилетняя разница в возрасте на том этапе нашей жизни — это было слишком. Ты еще училась в школе, ради всего святого.

Она вытирает глаза.

— Я не собираюсь спорить с тобой по этому поводу. Но я просто никогда не понимала, насколько это устоявшаяся модель поведения.

— Модель поведения?

— Ты отказываешься от всего ради меня, — шепчет она, прислонившись к стойке за ее спиной. — Ты прикрываешь мою спину, когда никто другой этого не делает.

Я не могу выносить разлуку с ней. Не могу, даже если она снова собирается меня бросить. Я сокращаю расстояние, кладу руку ей на бедро и прижимаюсь губами к ее макушке.

— Я знаю, что ты не можешь причинить боль Марен. Я знаю, что ты все еще переживаешь из-за Роба. Но как бы долго это ни продолжалось, и кто бы еще ни появился в твоей жизни, я всегда буду за твоей спиной.

— Я развеяла пепел.

Я отступаю назад, ошеломленный.

— Что?

— В Центральном парке. Однажды у нас с Робом было там свидание. И дело было не в том, что я все еще люблю Роба. Я просто цеплялась за то время, когда была счастлива. Мне не нужно цепляться. Ты делаешь меня счастливой. Ты делаешь меня счастливее, чем кто-либо другой.

Моя рука крепко сжимает ее бедро.

— Но Марен…

— Я рассказала ей, — говорит она. — Это было не идеально, но мы справились.

Я пристально смотрю на нее. Я был так уверен, что она пришла сюда, чтобы нанести последний смертельный удар, и я все еще жду, когда она сделает это.

— Но? — спрашиваю я. — Я все еще чувствую «но».

Она тяжело вздыхает.

— Но мне нужно знать о резинке для волос. То есть, я знаю, что раньше ты встречался с кем-то в Германии, и это нормально, но… все кончено? Я слышала, что это не так.

Я моргаю.

— Что? Ты имеешь в виду Татьяну? Это закончилось на каникулах, и даже тогда это не имело большого значения.

— Но ты летал в Германию, и ее резинка для волос лежала прямо там…

Я ощутил ее колебания, неуверенность. Она сомневалась не в том, чего хочет. Она не была уверена в том, чего хочу я.

— Подожди, — говорю я. Я иду к тумбочке и достаю деревянную шкатулку, которую купил в Танзании, а затем возвращаюсь на кухню, чтобы отдать ей. — Я летал в Германию, потому что у меня там была встреча. Я не виделся с ней. А резинка для волос? — Я вкладываю шкатулку в ее руки. — Она твоя.

— Моя? Но я никогда не была здесь раньше.

— Открой ее, Кит, — мягко говорю я, и она делает это.

Внутри она находит резинку для волос, которую я снял с ее головы в тот день, когда мыл ей волосы, и носил на запястье до конца восхождения. Рядом с ним — предсказание, которое она подарила мне в китайском ресторане, и ожерелье из ракушек, которое она сделала