Моя любимая ошибка - Элизабет О’Роарк

class="p1">Когда все остается позади, я сажусь на один рейс за другим, пока не прибываю в Катманду, где принимаю душ в клубном лаундже, а затем лечу в Луклу. Оттуда я добираюсь до базы на вертолете вместо восьмидневного восхождения. Стоимость безумная, но мой отец рад оплатить перелет. Теперь он называет Миллера ребенком, которого у него никогда не было. Когда я сказала ему, что это оскорбительно, он решил оправдаться, объяснив, что Миллер добрый, как Марен, и интересный, как я, что не улучшило ситуацию, поскольку подразумевает, что нам с Марен по-прежнему чего-то не хватает.

Когда мы взлетаем, мое сердце ускоряется. Это не волнение… Я просто отчаянно жду встречи и хочу прижаться лицом к его, несомненно, грязной куртке. К сожалению, я не увижу его сразу, так как сегодня он спускается из второго лагеря, но, по крайней мере, когда он проспит целых двенадцать часов, у нас будет очень счастливое воссоединение.

Мы пролетаем над небольшими возвышенностями, которые все еще находятся на высоте нескольких тысяч футов над уровнем моря. С воздуха земля выглядит как огромные кучи грязи с крошечными голубыми шариками у их основания. На самом деле это горы, а лужи — озера, но все это относительно. Они настолько меньше вершины и окружающих ее пиков, что трудно поверить, что они вообще что-то собой представляют.

Вскоре мы приближаемся к Эвересту. Горы возвышаются вокруг нас с трех сторон, заснеженные и пугающе огромные, и мы сворачиваем вправо, к длинной полосе заснеженного склона. Вдали виднеются крошечные разноцветные точки желтого, синего и красного цветов — палатки базового лагеря.

Я так взволнована, что меня тошнит.

Шерпы17 ждут на земле, чтобы помочь посадить вертолет и донести мои вещи. Но один из мужчин, стоящих внизу, на фут выше остальных, одет в знакомую желтую куртку и широко улыбается.

Миллер. Я не представляю, как он может быть здесь, но он здесь, и едва мы приземляемся, как я уже выпрыгиваю из двери и бегу к нему.

Он подхватывает меня на руки и зарывается лицом в мои волосы.

— Боже, я так рад тебя видеть.

Я хочу спросить, как он здесь оказался, почему он так чисто выбрит, почему не отдыхает в палатке, если спустился с горы пораньше. Как всегда, в случае с Миллером, слишком много чертовых тем для разговора.

— Твое лицо, — это все, что мне удается выдавить, и слезы текут по моим щекам, когда я прижимаю ладонь к его челюсти.

Он смущенно улыбается, на его лице появляются ямочки.

— Я не хотел царапать тебя, как только ты приземлишься.

Я приподнимаюсь на носочки и целую его.

— Мое лицо бы уцелело.

— Я беспокоился не только о твоем лице, Котенок, — рычит он мне в ухо.

Ох...

— Этого не будет, — говорю я ему. — Тебе нужно отдохнуть.

— Тебе не кажется, что я заслужил небольшую награду за то, что прошел второй этап?

Я улыбаюсь. Мне кажется, что это скорее награда для меня, но я не собираюсь отказываться дважды.

Мы вместе отправляемся в базовый лагерь, пока он рассказывает мне, как он сюда попал (проснулся на рассвете, спустился из второго лагеря как можно быстрее, сбросил рюкзак и добежал до вертолетной площадки). Когда я спрашиваю, как все прошло, он отвечает:

— Еще никто не умер, — что не кажется мне особенно забавным.

Я рассказываю ему, как прошли мои экзамены, и он говорит, что не сомневался, что я их сдам, поэтому последний месяц его риелтор присылает ему объявления об аренде квартир рядом с кампусом.

В лагере все с жадностью набрасываются на припасы и еду, которые я привезла для Миллера и его команды, а когда ребята в шутку предлагают нам сесть за стол и поесть, Миллер говорит им, чтобы они отвалили, и тащит меня в нашу палатку.

Он включил солнечный обогреватель, чтобы мы не замерзли.

— Раздевайся, Котенок, — требует он, откидываясь назад. — Прошло слишком много времени. Я хочу увидеть тебя всю.

Я снимаю с себя все слои одежды. Он остался в одних трусах-боксерках, и очертания его члена — твердого и готового — заставляют мой рот наполниться слюной. Я тянусь к его поясу, но он качает головой.

— Еще нет, — говорит он, и в тусклом свете палатки его полуулыбка кажется хищной. — Раздвинь для меня ноги.

Я откидываюсь на спальный мешок, и он раздвигает мои бедра так широко, насколько это возможно, прежде чем провести языком от моего входа до клитора. Его язык кружит и двигается внутри меня, и я уже так близка, что не нужно абсолютно ничего, чтобы подтолкнуть меня к краю.

— Используй свои пальцы, — требую я, выгибаясь дугой вверх.

Его смех вибрирует на моей чувствительной коже, и он давит на мой клитор языком.

— Да, я знаю, чего ты хочешь, — говорит он. — Вот почему я не дам тебе этого.

Он продолжает играть, лизать, сосать и покусывать, удерживая меня у самого края, но не позволяя переступить его. Мне удается провести ногой по внешней стороне его боксеров, и он шипит.

— Боже, — говорит он. — Не надо. Я сейчас такой твердый, что ты заставишь меня кончить в штаны.

Мне нравится эта идея, но он хватает меня за ногу, прежде чем я успеваю приблизиться к нему снова.

— Кит, — рычит он, а затем возвращается к моим мучениям, но внезапно это становится невыносимым — думать о том, как отчаянно он хочет кончить, как жестко он будет трахать меня, когда я наконец это сделаю.

— Пожалуйста, — умоляю я, извиваясь, и со стоном он стягивает боксеры до середины бедер и входит в меня.

— Боже мой, — всхлипываю я, и когда он выходит, закусив губу, чтобы не кончить слишком быстро, и толкается обратно, я не могу больше сдерживаться ни секунды. Моя голова откидывается назад, когда я кончаю, и он задыхается, пока я пульсирую вокруг него, чертыхаясь и отправляясь следом за мной.

— Это было неловко, — смеется он. — Я был в тебе всего пять секунд.

— По крайней мере, теперь я знаю, что ты скучал по мне, — говорю я, а он перекатывается на бок и прижимает меня к своей груди.

— Ты и так знаешь, что я скучаю по тебе, — шепчет он.

— Давай больше не будем расставаться так надолго, хорошо? — прошу я.