В голове только шоколад - Катёна Спарк

твоих глаз, когда я рассказывал что-то смешное. Ты никогда не смеялась громко – сначала опускала взгляд, прятала улыбку, а потом всё равно поднимала глаза, и они сияли. Как же они сияли…

Вспомни то ребячество, что ты сеяла во мне.

Как мы валялись в снегу после школы – раз за разом, пока одежда не промокала насквозь. Ты кинула снежок первая, я ответил, и через пять минут мы оба хохотали, лёжа в сугробе, и плевать, что завтра простуда. Ты смотрела в небо и говорила: “Смотри, Илья, какие снежинки”. К черту эти снежинки, ведь тогда я смотрел на тебя.

Вспомни ту беззаботность.

Лето, девятый класс. Ты пряталась от солнца в моей тени – вставала так, чтобы я загораживал тебе свет, и так ехидно улыбалась, словно знала какой-то секрет. А я стоял столбом и боялся дышать, чтобы ты не ушла.

Вспомни, как ты была снисходительна ко мне.

Ко всем моим дурацким шуткам, к моему дурацкому сарказму, к моей дурацкой гордости. Ты смотрела на меня и прощала, всегда прощала. Знала, что я несу чушь, и тебя это забавляло.

Тот постоянный звонкий смех, ту широкую улыбку, ту нежность, что ты дарила – просто так, без повода.

Как утром ты едва касалась моего плеча, проходя мимо парты. В надежде, что я повернусь и обниму. Я видел это, знал и не поворачивался.

Вспомни искру, что ты зажигала во мне.

Совсем не прилагая усилий. Ты просто была – и всё вокруг становилось ярче. Ты не просила ничего, кроме грёбаной взаимности.

А я не дал.

Ну что, вспомнил? Признайся хотя бы себе. Скучаешь и жалеешь. Ведь так. Себе признайся. А если хватит смелости – и ей.

– Я помню всё, – сказал я.

Голос прозвучал хрипло, чужо. Я не узнавал его.

– Каждый день, каждую мелочь: как ты пряталась в моей тени, как мы валялись в снегу, как ты смотрела на меня, когда думала, что я не вижу.

Она молчала и сжимала в руках рацию.

– Тот поцелуй, – сказал я. – На крыльце школы. Ты помнишь?

Она вздрогнула.

– Помню.

– Это была не ерунда. Я соврал, я просто испугался. Я не знал, что с этим делать, как быть, что говорить. Я думал, если сделаю вид, что ничего не было, станет легче. Не стало...

Тишина.

– Почему? – спросила она.

Голос дрожал.

– Почему ты не захотел быть со мной тогда? Почему? Всё могло сложиться иначе...

Я смотрел на неё: на её губы, которые я целовал однажды – и больше никогда не имел права.

– Причин несколько, – сказал я. – Первая: я был дураком. Вторая: я был идиотом.

Она не улыбнулась, но что-то дрогнуло на её лице.

– Третья: я думал, что ты заслуживаешь кого-то лучше. Кого-то, кто не будет врать, что это «фигня», кого-то, у кого хватит смелости сказать тебе всё, что я говорил только в своей голове. Я ошибался во всём. И мне потребовалось два года, чтобы понять, что без тебя я просто не смогу существовать. И никогда не мог.

Она смотрела на меня. В глазах – уходящее солнце, слёзы, моё отражение.

– Я не знаю, как это исправить, – сказал я. – Я не знаю, можно ли это исправить вообще. Но я здесь и я не отступлю. Сколько бы ты ни блокировала меня, сколько бы ни говорила, что я тебе не нужен. Я буду здесь.

Ветер пронес мимо нас первые опавшие листья. Где-то хлопнула дверь машины с парковки. Окна общежитий горели жёлтым, и в каждом из них была своя жизнь, своя любовь, своя боль. А здесь, во дворе студенческой деревни, стояли мы. Три метра. Шаг. Дыхание.

– Илья.

Она произнесла моё имя, просто имя. Я хотел шагнуть – и не смог. Ноги словно приросли к земле, налитые чугуном. Даже руки не слушались – они висели плетьми, и только пальцы предательски дрожали, сами по себе вцепившись в край бомбера, комкая плотную ткань.

– Я...

Она замолчала. Сглотнула. Посмотрела куда-то в сторону, на тёмные деревья, на мокрый асфальт, на свои кроссовки, потом снова на меня.

– Я тоже помню.

Голос тихий, почти шёпот.

Я заметил, как дрожит ее нижняя губа, как она сжимает и разжимает кулаки, словно тоже не может заставить себя двинуться.

– Помню, как ты первый раз взял меня за руку, делая вид, что показываешь дорогу, хотя мы сто раз там ходили. Помню, как ты смеялся надо мной, когда я боялась контрольной, а потом подсунул шпаргалку. Помню, как ты дышал на стёкла в автобусе и рисовал смайлики, пока никто не видит.

Она замолчала, сделала вдох.

– Я думала, я пыталась разлюбить тебя. Честно. Два года я убеждала себя, что тот поцелуй ничего не значил, что ты просто дурак, что я просто придумала себе чувства. Я почти поверила.

Пауза.

– А потом ты заступился за меня после предательства Влада. Когда ты нашел меня вечером, то обнял – также, как тогда. И я поняла, что всё это время врала себе.

Слеза скатилась по её щеке, она не вытирала.

– И эти царапины... – голос дрогнул. – Я подумала, что ты нашёл себе кого-то, что я тебе на самом деле не нужна, что та ночь, когда мы говорили до утра, ничего не значила.

– Значила. – Первый шаг – самый тяжелый в моей жизни. Свинец в ногах превратился в бетон. Но я сделал его. – Всё значило.

Я сделал еще один шаг и еще.

Мы стояли уже так близко, что я слышал её дыхание – частое, сбивчивое, но такое теплое. Оно касается моего лица, смешивается с моим. Она пахнет домом. Пахнет всем, что я так долго искал. Я видел, как дрожат её ресницы, как пальцы всё ещё сжимают рацию, как на шее бьётся пульс.

– Можно? – спросил я.

Она не ответила, просто смотрела.

Я поднял руку. Медленно, очень медленно, давая ей время отшатнуться, сказать «нет», уйти. Но она не ушла.

Я коснулся её лица кончиками пальцев, осторожно, как будто проверяя, не растворится ли она.

И обнял.

Сначала – робко, словно она из тончайшего стекла. Боюсь сломать, боюсь, что она исчезнет, если я сожму сильнее. А я проснусь сейчас в своей комнате, а за окном будет серое утро, и всё начнётся заново. Но она не исчезала. Она была