Поворот: «Низины» начинаются со смерти - Ким Харрисон

Шорох обуви заставил её поднять глаза. Кэл подошёл и сел рядом, тяжело выдохнув, свесив ноги наружу.

— Как думаешь, он сказал им, что токсин из помидоров? — тихо спросил он, глядя на людей у костра. Один из мужчин рвотными спазмами согнулся у противоположной стены, жена стояла рядом, обнимая его. Триск видела, как Даниэль изо всех сил старался отвлечь детей, но понимала, что их звонкий смех у костра — всего лишь отчаянная попытка на время забыться.

Она пожала плечами, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

Кэл придвинулся ближе.

— Неважно. Завтра никто из них уже не проснётся.

Триск посмотрела на него. Кончики её пальцев почти касались его ботинок.

— Ты невозможен, — сказала она, подумав о Квене и той сыпи, которую не узнала. Ей хотелось хоть как-то связаться с ним магически, узнать, жив ли он или умирает где-то в поле.

— Почему? — спросил Кэл, глядя вдаль. — Потому что я не переживаю о том, чего не могу изменить? — Он обернулся на семьи, потом едва заметно приподнял шляпу.

Из-под поля выскользнула Орхидея, мягко приземлившись на пол вагона.

— Это всё, что осталось, — сказал Кэл, доставая из кармана комок, завернутый в лист, похожий на пыльцу, и протянул ей. — Прости. Не ожидал, что нам придётся выйти. Думаю, твои запасы еды уже где-то в Колорадо.

Какой же он мерзавец, подумала Триск, двинувшись ближе, чтобы закрыть пикси от детских глаз.

— Я не твоя ответственность, Кэл, — сказала Орхидея, раскладывая перед собой свёрток и откусывая кусочек мягкого комочка. Голубая пыль вокруг неё засияла ярче. — К тому же уже стемнело. Я выскочу, добуду что-нибудь перекусить и догоню вас.

— Орхидея… — прошептал Кэл, и Триск удивилась, заметив, насколько искренней была его тревога.

Пикси ухмыльнулась, но тут же осеклась, вспомнив, что они не одни.

— Расслабься. Поезд не так уж быстро идёт. Я найду себе кукурузное поле.

Не говоря больше ни слова, она плавно бросилась вниз, её крылья поймали поток воздуха, и она исчезла во тьме.

— Надо было предусмотреть это, — пробормотал Кэл, кусая губу и вглядываясь в ночь, будто надеялся увидеть среди тьмы след серебристой пыли.

— Уверена, с ней всё будет в порядке, — тихо сказала Триск. Кэл вздрогнул, будто забыл, что она рядом.

Кэл явно смутился, пойманный врасплох. Пожав плечами, он убрал руку от лица, где минуту назад тер подбородок, заметно покрывшийся щетиной.

— Она не привыкла думать о пестицидах, — объяснил он, стараясь оправдать Орхидею.

Двигаясь удивительно плавно для шатавшегося вагона, он встал и, держась за открытую дверь, стал выглядывать в темноту, ожидая возвращения пикси.

Триск нахмурилась, глядя на него снизу вверх. В его взгляде, скользившем по темноте, она видела тревогу — и была уверена: если бы Орхидея оказалась в беде, он бы спрыгнул с поезда, не колеблясь. Триск поразило, как он мог так волноваться за пикси и при этом быть равнодушным к умирающим людям позади.

Рука сама легла ей на живот. Она собиралась рассказать Кэлу, но только после того, как узнает, соврал ли Галли. А может, и не скажет вовсе. Зачатие у эльфов — редкость, а уж чтобы случайная ночь с Каламаком обернулась возможной беременностью… мерзость.

Подтянув колени к груди, она наблюдала, как дети подбрасывают бумагу в маленький костёр. Не могла понять — кожа у них раскраснелась от жара или от надвигающейся сыпи.

— Как думаешь, они поправятся? — прошептала она, взгляд задержался на темноволосой девочке, глядящей на огонь из-под руки матери. Четыре года? Пять?

Кэл не отводил глаз от ночи.

— Не знаю, — ответил он. Но в его голосе она услышала не не знаю, а мне плевать.

Разозлившись, Триск поднялась.

— Прости, — холодно бросила она.

— Что? — удивился он, когда она оттолкнула его и пошла к Даниэлю, помогавшему вскрывать новые ящики.

— Чем я могу помочь? — спросила она.

— Пару коробок бы ещё, — улыбнулся он, окружённый детьми. Мальчишки тут же кинулись наперегонки, громко требуя самые большие.

— Эй, погодите, — сказала Триск, потянувшись над их головами и аккуратно доставая по одной. На краю света взрослые молча смотрели, в глазах — боль и осознание приближающейся смерти. Волдыри на их коже лопались, сочась, расползаясь по рукам.

Это не заразно, успокаивала себя Триск, обнимая одного из мальчиков, чтобы тот не упал, пока вагон качало.

— Ну, посмотрим, что у нас, — сказал Даниэль, когда она поставила ящик перед ним.

— Больше бумаги для костра, — добавила Триск, улыбнувшись, пока дети, смеясь, тянулись к огню.

— Почему мы не поехали на овощевозе? — шепнула она.

— Хороший вопрос, — пробормотал Даниэль, разворачивая очередной стеклянный сувенир. На лице промелькнула тень улыбки. — Эй, Эйприл! Иди посмотри, что я нашёл.

Маленькая темноволосая девочка поднялась, почесала шею и подошла, держась за руку матери, чьи волдыри на коже поблескивали в свете пламени.

— Это можно съесть? — спросила она, и чистый детский голос пронзил Триск до боли.

Святое дерьмо, у неё сыпь, подумала она, увидев красные пятна на шее ребёнка.

Даниэль тоже заметил.

— Нет, — мягко ответил он, показывая ей стеклянную фигурку. — Вот, смотри, лучше?

— Лошадка! — воскликнула Эйприл, зажав игрушку в крошечных пальцах.

— Почти, — улыбнулся Даниэль. — Это единорог. Волшебная лошадка, на которой ездят только маленькие девочки.

Эйприл просияла.

— Спасибо, дядя Даниэль, — сказала она и обняла его.

Даниэль застыл. На миг его лицо стало открытым, полным боли.

— Иди, покажи маме, — прохрипел он. Девочка побежала прочь.

Триск достала из коробки ещё одного единорога.

— Дядя Даниэль, да? — поддела она, стараясь вернуть ему улыбку.

Но за импровизированной перегородкой тихо плакала женщина, а кто-то шептал: «Утром будем в Детройте, всё будет хорошо». Триск знала — нет, не будет. Не с таким токсином. Лекарства не существовало. Он должен был просто выгореть.

Эйприл, прости.

— Это не должно было случиться, — прошептал Даниэль, замерев с новой фигуркой в руках. — Я сделал это, чтобы предотвращать смерть, а не вызывать её.

Триск сглотнула ком, обняла его за плечи.

— Я знаю, — сказала она, метнув злой взгляд на Кэла, всё ещё стоявшего у двери. Если это его вина, я ему кишки выдерну.

— С ними всё будет хорошо, — соврала она. — Думаю, мальчишки не заражены. — Помолчала, глядя, как они пускают в потолок бумажные фонарики из жара. — Ты сказал им, что вирус в помидорах?

Он покачал головой.

— Не видел смысла, — сказал почти шёпотом. — Может, завтра. Когда доберёмся до города.

Она почти услышала его невысказанное: Если они доживут.

Раздражение исказило его лицо. Он