Поворот: «Низины» начинаются со смерти - Ким Харрисон

тихий, усталый голос дяди пытался его утешить. Повернувшись к двери, Триск увидела Даниэля, сидевшего на полу и натягивавшего ботинки. Его дыхание клубилось золотым паром в лучах солнца, и Триск плотнее закуталась в одеяло.

— Мальчики потеряли родителей прошлой ночью, — тихо сказал он, встретившись с ней взглядом.

Лоб Триск нахмурился от боли.

— Боже… — прошептала она, садясь. Её взгляд упал на угол, где Эйприл спала между мамой и папой. Теперь там виднелись лишь нагромождённые одеяла. Позади Даниэля дядя мальчиков уже вылезал из вагона, помогая детям спуститься по одному, осторожно, по скользким камням.

— Болезни у них пока не видно, — сказал Даниэль, когда тот обменялся несколькими словами с Кэлом, стоявшим у путей. Потом дядя поднял руку в прощальном жесте и повёл мальчиков к ближайшим зданиям, освещённым холодным утренним солнцем. — Я сказал им держаться подальше от помидоров. Должно быть, всё будет хорошо.

Но Триск не верила, что когда-нибудь всё будет «хорошо». Колени ныли, когда она поднялась, чтобы проверить Эйприл и её родителей. Тело ломило от твёрдого пола, одежда была грязной, а сама она — закоченевшей и вымотанной. Но всё это перестало иметь значение, когда она поняла, что из-под одеял не доносится ни звука — ни кашля, ни шороха дыхания.

— Эйприл? — позвала она.

Даниэль положил руку ей на плечо.

— Не надо.

Триск вздрогнула от его прикосновения, охваченная внезапной, лихорадочной тревогой. Нет. Ещё не поздно. Прошло всего несколько часов. Но потом — едва слышный звук, тонкий вдох — и Триск осознала: Эйприл жива.

— Триск, прошу, — повторил Даниэль, когда она сделала шаг вперёд.

Его глаза были полны скорби, и на дне этой скорби вспыхнул её собственный гнев.

— Я не оставлю её вот так, — сказала она, дрожа.

Рука Даниэля бессильно опустилась.

— Ты ничем не поможешь, — сказал он тихо, и её дыхание сбилось. — Ты слышала, что творится в Рино. То же самое происходит повсюду. Оставь её с родителями. Не забирай у них дочь — даже после смерти.

— Я не оставлю её умирать одну, — прошептала она, сдавленно, яростно — злость на него, на мир, на всё вокруг. И, глубоко вдохнув, она оттолкнула его и шагнула вперёд.

Но надежда превратилась в боль, когда она увидела Эйприл. Щёки девочки пылали, дыхание было неровным — она спала, зажатая между родителями, и бледная рука матери всё ещё лежала на ней, будто защищая даже из-за грани жизни.

— Малышка… — прошептала Триск, опускаясь на колени и забирая девочку вместе с одеялом. — Мы здесь. Всё хорошо. Мы тебе поможем, слышишь? Тебе станет лучше. — Но, даже говоря это, она знала — слишком поздно. Слишком поздно с того самого момента, как вирус вырвался наружу.

Глаза Эйприл открылись на звон крыльев пикси. Лицо девочки озарилось изумлением, когда Орхидея зависла рядом с плечом Триск. Сквозь воздух просыпалась мерцающая голубая пыльца, вспыхивая серебром, где касалась кожи Эйприл. Девочка улыбнулась — так чисто и искренне, что от этого сжималось сердце.

— Ты ангел? — спросила она, щеки горели лихорадкой, глаза сияли странным светом. — Ты пришла забрать меня и маму на небо?

— Да, милая, — с трудом произнесла Триск. — Засыпай. Тебе приснятся ангелы.

Эйприл всё ещё улыбалась, когда её веки дрогнули и закрылись. Даниэль подошёл, молча опустился рядом, и втроём они смотрели, как дыхание девочки становится всё тише… и наконец замирает.

— У неё была бледно-зелёная аура, — тихо сказала Орхидея, опускаясь на руку Триск и заглядывая на безжизненное лицо. — Красивая. Я думала, мне станет легче, если людей станет меньше, но теперь… не знаю. Она назвала меня ангелом.

— Я отнесу её, — сказал Даниэль, и пальцы Триск сжались на теле девочки. Но она знала — он прав. Когда он осторожно забрал ребёнка из её рук, по щекам Триск покатились беззвучные слёзы.

Пустая и холодная, она осталась стоять посреди вагона, наблюдая, как Орхидея и Даниэль укладывают Эйприл между родителями. Они задержались над телами — один из любопытства, другой — в молитве. Триск не могла понять, молится он за семью… или за себя.

— Подожди снаружи, — хрипло сказал Даниэль, опуская голову. — Я сейчас выйду.

Обняв себя руками, Триск тяжело выбралась к открытой двери и села на край, спустив ноги. Земля под колесами была твёрдой, холодной, и когда она спрыгнула вниз, толчок прокатился по всему телу. На ветру зацепился подол её длинного свитера, и она остановилась, чтобы освободить его.

Воздух был ледяной. Она жадно вдыхала его, пытаясь прийти в себя. Орхидея позволила Эйприл увидеть себя, и девочка не испугалась — только восхитилась. Может, они зря прятали своё существование от людей. Кто способен бояться пикси или фей? Но ведь считалось, что, если человечество узнает о них, оно узнает и о других — тёмных, опасных созданиях, скрывающихся в тени.

Квен, пожалуйста, будь жив…

Смахнув слёзы, Триск посмотрела на Кэла. Он занимался растяжкой на солнце — спокойный, собранный, мышцы напряжённые, движения выверенные. Мальчишки с дядей уже ушли, растворившись в звенящей тишине. Не было ни гула машин, ни звуков города. Триск нахмурилась, взглянув на горизонт.

— Это не Детройт, — сказала она.

Кэл распрямился, нахмурившись.

— Это Чикаго.

Она повернулась к нему, растерянная, а за спиной — мёртвая тишина вагона, как укор. Как я могла когда-то переспать с этим человеком? — с горечью подумала она.

— Нам нужно в Детройт. Там Са’ан Ульбрин. — Она обвела взглядом рельсы. Поезд явно больше не двинется — или пути закончились, или их перекрыли.

Кэл пожал плечами.

— Я знаю.

— Ты говорил, что знаешь расписание, — резко напомнила она.

— Я сказал, что оно простое, — ответил он, резким движением выпрямляясь.

Триск скрестила руки на груди и приподняла бедро, упершись в землю.

— Ты же не можешь просто сказать «прости», да?

Он пожал плечами, поправляя одежду.

— Что, что я виноват? Ладно, — он ухмыльнулся, — прости. Я думал, поезд идёт в Детройт. Наверное, движение остановили. Ты же не собираешься обвинить меня в этом?

— Ты просто осёл, — выдохнула она.

Даниэль аккуратно спрыгнул из вагона, садясь у открытой двери. Его светлые волосы спутались, жилет испачкан, щетина блестела в лучах солнца. И всё же именно эта усталость, человечность делали его привлекательнее Кэла.

— Это не Детройт, — повторил он.

— Это Чикаго, — бросила Триск зло, метнув в Кэла взгляд.

Территория станции была пуста и тиха. Только воробьи прыгали между вагонами в поисках зёрен. Даниэль провёл рукой по небритым щекам и уставился в сторону чикагских зданий.

— У твоих есть лаборатория в Чикаго? — спросил он у Кэла.

— Нет, — ответил тот, следя за ним, с тенью беспокойства