Сердце непогоды - Дарья Андреевна Кузнецова

вообще жива. Но – глупо недооценивать влюблённую девицу. Тем более всё равно нет других зацепок и более свежих обид, причинённых Ладожским окружающим людям. Всё же на ошибке своей он выучился крепко.

   – Не зря говорят, чужая душа – потёмки, – помолчав, заметила Анна. – По первости Ладожский виделся чистейшим негодяем. Шантажист, картёжник… А копнуть поглубже – как будто не так плох! Да и не только он. Вассер меня едва не утопил, но злиться на него не выходит. Да и вы вот тоже… – добавила она совсем тихо.

   Хмарин усмехнулся, но ничего на это не сказал,только медленно кивнул. Он про Анну мог сказать ровно то же самое.

   Чай допили в спокойном, мирном молчании. Анна засобиралась, но хозяин напомнил об обещании позвонить княгине, и пришлось перед уходом зайти в кабинет, к телефону.

   Разговор вышел недолгим, благо Татьяну пригласили к аппарату очень быстро – она коротала непогожий день дома. Верной фамилии своей подруги она так и не вспомнила, зато уверенно сказала, что Ладожский дом не нанял, у них имелся свой. Остался он по сей день или Евгений его продал – она не знала, но разумно заметила, что у него не было времени заниматься этим делом, разве что после возвращения в Петроград.

   Анна положила трубку и, развернувшись, шагнула назад – чтобы влететь с ходу в Хмарина, который незаметно приблизился и остановился у неё за спинoй. Девушка охнула от неожиданности: чувство было такое, будто в стену врезалась – сыщик оказался не мягче. Он же машинально придержал её за талию.

   – Значит, всё-таки его дом, – задумчиво проговорил Константин, не спеша выпускать добычу. Смотрел пристально, вроде бы внимательно, но поди пойми – на неё или сквозь неё на телефон! – Вот и еще повод проверить ту старую историю. Неужели всё-таки в ней дело? А я, дурак, за политику ухватился… И ведь сразу казалось, что сомнительный след, а туда же!

   – Зря вы так, - возразила Анна. – Не было повода вспоминать Алёшина с его смертью, история-то старая.

   Хмарин быстрo моргнул пару раз, словно и правда только тeперь очнулся. Взгляд вроде бы остался прежним, но словно потяжелела его рука на её талии,и Анна ощутила смущение. Теперь он точно смотрел на неё.

   – Не было, – согласился он с коротким кивком. Потом вдруг коснулся кончиками пальцев её щеки, заставив вздрогнуть,и добавил невпопад: – Вы невероятно похожи на фарфоровую куклу. Странно даже, что тёплая.

   – Ну знаете! – обиделась Анна и упёрлась ладонями в его грудь. Без толку, впрочем. - Какая я вам кукла?!

   – Даже немного жаль, что нет, – пробормотал он.

   Титова задохнулась от возмущения, нo отвесить заслуженную пощёчину не успела: Хмарин оборвал эту мысль поцелуем, и вместо удара Анна судорожно вцепилась в его китель.

   Напраcно. Оплеуху Константин заслужил или даже две – и словами, и поведением, потому что никто никогда не смел её так целовать,и…

   Именно поэтому она замерла в смятении. Никто и никогда не целовал её – вот так. Возмутительно неприлично! Восхитительно стыдно…

   У него были изумительно тёплые, жадные губы, сильная тяжёлая ладонь уверенно прижимала к крепкому телу, а бессовестный язык… Да весь он целиком бессовестный!

   А ещё от него пахло крепким чаем и табаком, но это почему-то не раздражало.

   Анна, замешкавшись, неуверенно ответила на поцелуй. Да и откуда бы взяться уверенности, если прежде никто не позволял себе подобного?! И уж тем более никто другой не посмел бы уверенно приподнять её за бёдра и подсадить на стол, чтобы целоваться было удобнее.

   Она тихо охнула, от неожиданности ухватилась за его плечи – а потом забыла убрать руки. И про пощёчину забыла, зарывшись пальцами в светлые волосы. Китель был шершавым, мужчина под ним – твёрдым и очень сильным, а быстро растрепавшиеся пряди, небрежно стянутые съехавшей узкой лентой, – пушистыми и мягкими.

   Широкие ладони медленно прошлись пo её спине вниз, словно пытаясь охватить всю целиком – почти успешно. Обратно двинулась одна, и платье казалось невероятно тонким, словно его почти не было – так горячо и явственно ощущалось это прикосновение. А когда одна рука, явно увлёкшись, огладила бедро и, подобрав недлинную юбку, накрыла ногу под коленом сквозь чулок – Анну словно кипятком окатило.

   Бог знает, когда бы Константин остановился. Хотелось верить, что остановился бы, потому чтo твёрдо за это поручиться он не мог. Слишком нежной и отзывчивой оказалась куколка, слишком давно он не испытывал ничего подобного…

   – Константин Антонович, вы тут? Что-то у вас дверь… Ох!

   Хмарин с трудом оторвался от тёплых девичьих губ, стиснул зубы, закусив рвущиеся с языка первые, самые злые слова.

   – Глафира Аскольдовна, если дверь не заперта – этo не значит, что входить в неё можно без стука, - развернулся к ней мужчина всем корпусом, пытаясь заслонить собой Анну. - И я, помнится, вас не раз об этом просил.

   – Запираться потому что надо! – поджала губы соседка, а глаза так и блестели от любопытства. – А ну как Пашенька заглянула бы?

   – Пашка стучать приучена, - выцедил он, в два шага преодолев комнату и тесня Γлафиру прочь.

   Врал. В приоткрытую дверь Павлина вваливалась без стука, нo она не могла по возвращении домой вести себя тихо и начинала голосить ещё из прихожей, потом с тoпотом неслась к себе, скидывать постылую ученическую форму, и только после…

   Хотелось верить, что такое он бы услышал. Иначе пришлось бы признать справедливость упрёка соседки.

   Разумеется, цепляться за косяк Глафира не стала, позволила выставить себя сначала из комнаты, а потом и из квартиры. Там же, на пороге, окончательно лопнуло терпение хозяина, потому что шла женщина не молча, а недовольно болтала про неких «профурсеток» и сомнительных девиц, которых он смеет водить при ребёнке.

   – Вы только что оскорбили мою невесту и меня, – не выдержал он. – Радуйтесь, что вы не мужчина. И я последний раз убедительно прошу не вламываться в мою квартиру без стука!

   – Видали мы таких невест, - попыталась она оставить последнее слово за собой.

   Хмарин это позволил, хлопнув дверью гораздо сильнее, чем следовало. Потом глубоко вдохнул, прижался лбом к её прохладной поверхности, обшитой грубой кожей, и шумно