Душа для возрождения - Опал Рейн

уже показал ей, что не может контролировать себя, когда трахал ее сиськи и кончал на них. И хотя ей это понравилось, ей было страшно, когда она оказалась прижатой под ним. Им повезло, и это было лишь до тех пор, пока он не вонзил когти ей в бедра.

Поскольку он не отнял руку, словно замер, пытаясь переварить сказанное ею, она погладила ее. От складок на ладонях до самых кончиков когтей — она ласкала его.

— Ты не сможешь подготовить меня, а я не смогу сделать это сама. Я слишком маленькая, и мне понадобится помощь. — Не то чтобы она думала, что то орудие разрушения, что пряталось у него между ног, вообще, блядь, в нее влезет. — Я хочу, чтобы ты прикасался ко мне, и чем больше ты показываешь мне, какой ты милый, тем больше я тебя хочу, но то, что ты — огромный Сумеречный Странник с острыми когтями, а я — маленький человек без способностей к исцелению, делает это невозможным.

Боже, она несла какую-то бессвязную чушь, но не знала, доходит ли до него ее смысл. Инграму иногда требовалось время, чтобы понять, и она была рада объяснять ему, быть с ним терпеливой, но его человечность, казалось, имела свои пределы.

Однако это ей нужно было, чтобы он понял. Она хотела, чтобы он знал: ее останавливали не эмоции, а его опасные черты.

Он был большим и пугающим. Он был жестоким и грубым.

И она знала, что он будет очень зол на себя, если сделает ей больно, и еще больше, если она потечет кровью… и он съест ее из-за этого.

Поверить не могу, что я хочу трахнуть того, кто в одном неверном движении от того, чтобы сделать из меня перекус.

— Я не знаю, как это изменить, Эмери, — наконец произнес он с жалобными нотками в голосе. — Я не знаю, как стать более… человечным для тебя.

Как раз когда она подумала, что ее слезы высохли, его слова заставили их снова выступить на ресницах, угрожая пролиться.

Он хотел измениться ради нее. Никто никогда не хотел стать «лучше» для нее, не хотел подстроиться под нее, а не пытаться исправить или мириться с ней.

Да, его внешность была проблемой, но она не хотела, чтобы она менялась. Она просто не хотела, чтобы это стояло между ними. Ей нравился его клюв, особенно когда он с нежностью терся о нее его гладкой стороной. Ей нравилось, как его когти щекотали ее кожу, или как его чешуя скребла по ней.

А его сердце… его очаровательное и нежное сердце… как можно было не испытывать к нему тяги? Он не был идеальным — иногда его недостаток интеллекта мог раздражать, — но это же и делало его тем, кем он был. Существом, которое хотело быть добрым и нежным, даже если не знало как.

Его хвост, обвивающий ее лодыжку или колено во сне, заставлял ее живот трепетать от нежности. Ее лицо краснело, когда она прижималась к нему, чтобы он неосознанно делал это.

Даже его объятия и поиск платонической привязанности давали ей больше обожания, чем она получила за всю свою жизнь.

Эмери начинала жалко жаждать этого.

— Тебе не нужно быть более человечным. Мужчины-люди заставляли меня чувствовать себя ужасно. Ты не должен сравнивать себя с ними, ладно? Я жалела обо всех них, даже о том, чей запах ты учуял на мне в «Крепости Загрос». — Она попыталась улыбнуться ему, хотя ее губы всё это время дрожали. — И тебе не стоит завидовать тому, что они заглядывали мне под рубашку, когда на самом деле этого не было.

Хотя его глаза оставались синими, его голова дернулась при ее последнем заявлении.

— Они тоже не видели?

— Нет, — ответила она. По крайней мере… много лет. Только в самом начале, когда она еще не усвоила, что лучше не снимать одежду. В ее жизни было три партнера, как в сексуальном, так и в эмоциональном плане, и все они в чем-то ее подвели. — Я… не чувствую себя красивой. Уже очень давно, и из-за этого мне хочется спрятаться. Не только от тебя, но и от самой себя.

— Но ты красивая, Эмери, — еще раз повторил он с непоколебимой убежденностью. — Ты яркая и милая, как красивая бабочка.

— Ладно, — уступила она, слизывая соленые дорожки слез, скатившиеся по собственным губам. Она не хотела переубеждать его, когда ничто из сказанного им не могло изменить ее отношение к себе. — Как красивая бабочка.

Руку, которую она всё еще держала, он поднял вверх, но замешкался прямо перед ее лицом. Он полусжал пальцы и тыльной стороной костяшки вытер ей щеку, словно хотел избежать прикосновения когтями.

— Я не хотел заставлять тебя плакать.

— Всё нормально. — Она попыталась рассмеяться. — Втайне я ужасная плакса. Просто обычно я не позволяю людям этого видеть.

— Ты уже плакала при мне раньше.

Ее улыбка была слабой, но искренней.

— Потому что я тебе доверяю.

Было странно, что она доверила ему свои эмоции, ведь последним человеком, которому она их доверяла, был… Гидеон. Для нее это значило гораздо больше, чем позволить любому парню, который вел себя мило, свободно трахать ее.

— Ты доверяешь мне, но боишься меня? — проворчал он, подняв голову. — Я не понимаю, как это возможно.

— Люди — сложные существа, и то, что мы чувствуем, может быть уникальным и противоречить другим эмоциям. Это то, что делает нас… забавными и интересными.

Эмери наконец сделала шаг назад, создавая дистанцию между ними, испытывая облегчение от того, что теперь он был спокоен, даже если его глаза не поменяли свой мрачный оттенок. Я говорила себе, что не буду добавлять ему грусти и боли. И всё же ей казалось, что именно это она и сделала. Это грызло ее изнутри.

— Л-ладно, — сказала она, делая глубокий вдох, чтобы затем с дрожью выдохнуть его. — Пора мне искупаться, и мы сможем двигаться дальше. Ты сказал, что нам остался всего день пути до Покрова.

С этими словами ей удалось заставить его отступить и скрыться в лесу. Эмери поспешно опустилась на колени у кромки воды, жалея, что не может прыгнуть в нее целиком. Она не могла. Ручей был слишком мелким, а она была ранена.

Снимая штаны и рубашку, она не чувствовала необходимости оглядываться через плечо, зная, что Инграм не нарушит обещание и не станет подглядывать, как жуткий извращенец.

Зачерпывая воду руками, она мыла ноги, изо всех сил стараясь не замечать свою светлую кожу и бледные шрамы. Это стало