Забавная история - Эмили Генри

медленно входит в меня, и я вскрикиваю. Вся моя спина покрывается мурашками, когда его руки скользят по мне, опускаются на бёдра, лихорадочно направляя меня обратно к нему. Одной рукой он обнимает меня за талию, устраиваясь между моих бёдер, когда мы двигаемся вместе.

Край столешницы впивается мне в талию. Кончики его пальцев впиваются в моё бедро.

— Ещё, — говорю я. Такого понятия, как «достаточно», попросту не существует.

Майлз отстраняется достаточно надолго, чтобы я снова повернулась лицом к нему. Мы возимся на протяжении нескольких головокружительных, отчаянных секунд, а затем оказываемся на кухонном полу, и он покусывает меня, и я облизываю его, и мои бёдра обвиваются вокруг его талии. Наша кожа скользкая от пота, его бёдра двигаются, проникая в меня. Как я и хотела. Так, как мне было нужно.

Я осознаю, что произнесла это вслух, когда Майлз отвечает.

— Ты не представляешь, как сильно я хотел этого, Дафна. Как сильно я нуждался в тебе.

— Майлз, — умоляю я. Такое чувство, что не только моё тело вот-вот развалится на части, как будто и моё сердце трещит по швам, и это пугающее, уязвимое чувство — вот так сломаться перед ним, оказаться так неожиданно и полностью в его власти.

Его руки обхватывают моё лицо, наши тела двигаются в одном ритме.

— Я знаю, — шепчет Майлз. — Я держу тебя.

Так что я отпускаю себя. Я ломаюсь, развязывая всё до последнего узелка, и он прикусывает моё плечо, когда тоже дрожит, проливаясь во мне.

Волны ощущений проносятся сквозь меня, звук нашего дыхания отдаётся в моих ушах, а свет танцует на тыльной стороне моих век.

Волны отступают, наши сердца всё ещё колотятся, и он соскальзывает с меня, прижимает меня к своей груди, пока мы переводим дыхание.

Я прикрываю глаза рукой, когда меня накрывает волна смеха.

— Дафна? — спрашивает Майлз хриплым от тревоги голосом. — Что не так?

Он опускает мою руку, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Ничего, — вырываюсь я.

— Тогда почему ты смеёшься? — говорит он с сомнением.

Я с трудом понимаю свою реакцию.

— Наверное, потому, что я счастлива.

Его улыбка становится шире. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и его губы нежно касаются меня. Я тоже улыбаюсь, наши зубы слегка клацают. Он убирает с моего лба пряди волос, мокрых от пота.

— Ты потрясающая, — тихо говорит он, и я снова смеюсь. Он искоса бросает на меня сонную улыбку. — Что в этом смешного?

Я отвечаю:

— Ты так говоришь, будто я устроила какую-то акробатику.

— Возможно, так оно и было, — говорит он. — Где-то в середине я потерял сознание на несколько секунд.

Я утыкаюсь лицом ему в грудь, хихикая. Его рука скользит вниз по моей спине и обратно, задерживаясь у основания шеи, под моими влажными от пота волосами.

— Я действительно отключился, — говорит он.

— Думаю, я тоже, — признаюсь я.

— Почему это было так? — спрашивает Майлз, и я смеюсь ещё сильнее, чувствуя, как тяжёлая, расслабляющая вибрация эмоций проходит по моим отяжелевшим, расслабленным конечностям.

— Я не знаю, — отвечаю я.

Наступает долгое молчание, его рука лениво проводит по моим волосам, наше дыхание сливается. Затем он спрашивает:

— Ты голодна?

Почему-то при этих словах у меня такое чувство, что сердце вот-вот разорвётся.

— Умираю с голоду.

* * *

Я быстро принимаю душ и надеваю пижаму, пока Майлз готовит блинчики с бананово-шоколадной крошкой. Когда я заканчиваю, я сменяю его, пока он тоже ополаскивается, а затем возвращается в комнату в одних спортивных штанах и с новым засосом, который я не помню, чтобы ставила ему.

— Боже мой. Прости, — говорю я, дотрагиваясь до его ключицы.

— Не стоит, — он одной рукой забирает у меня лопатку, а другой убирает волосы с моей шеи. — Тебе несколько недель придётся носить водолазки.

Он перекладывает последнюю пару блинчиков на тарелки, и мы едим их стоя. Затем он отодвигает пустую тарелку на стол и спрашивает:

— Ты хочешь поговорить об этом сейчас?

— Поговорим о чём? — спрашиваю я.

— О твоём придурке-отце, — отвечает он.

— Может быть, ты не заметил, — говорю я, — но этого «придурка» любят практически все.

— Незнакомцы, — говорит Майлз. — Люди, которые его не знают и которым от него ничего не нужно. Уж извини, если я не нахожу это впечатляющим.

— Ну, ты бы и не счёл это впечатляющим, — отвечаю я. — Потому что тебя всё тоже любят. Это я та, кого люди не хотят видеть рядом.

Он качает головой, хмурясь.

— Ты знаешь, как часто ты это делаешь?

— Что делаю? — спрашиваю я.

— Ведёшь себя так, будто моё мнение для тебя ничего не значит, — говорит он.

У меня отвисает челюсть.

— Конечно, значит.

— Что бы я ни сказал, — отвечает он, — ответ звучит так: «О, конечно, ты бы так и сказал, Майлз, ты просто милый». Или «Ты не понимаешь, потому что ты — это ты», или, мой новый фаворит, «Ты такой же, как мой мудак-папаша».

— Я не это имела в виду, — говорю я. — Совсем не это.

— Ты сказала, что никто не хочет видеть тебя рядом, — отвечает он. — А как же я?

— А как же ты что? — переспрашиваю я.

— То, что я хочу тебя, не считается? — спрашивает он, нахмурив брови.

Огненная волна жара, целая серия волн, одна за другой.

Я хочу тебя.

Я хочу тебя.

Я хочу тебя.

— Это считается, — говорю я. Меня просто ужасает, как много это значит. Я отставляю тарелку в сторону. — А что насчёт тебя?

— Меня? — спрашивает Майлз.

— Я слышала твой телефонный звонок, — признаюсь я.

Он молчит, задумавшись, несколько секунд.

— Это был мой отец.

Я опешиваю.

— Твой отец?

— Он безостановочно пытался дозвониться до меня, — говорит он, — с телефонных номеров, которые у меня не заблокированы. Чтобы он мог сказать мне, чтобы я попросил Джулию перезвонить ему.

Я таращу глаза.

— Я не понимаю.

— Оказывается, они общались, — продолжает Майлз. — Полагаю, она не сказала мне об этом, потому что знала, что это будет для меня стрессом — ждать, когда он снова вытворит какую-нибудь подлость. Что он и сделал. Он выяснил, где работает Джулс, потому что она всё ещё позволяет ему подписываться на её аккаунты в социальных сетях, о чём я её предупреждал, и он рассказал нашей маме.

— Она появилась в ресторане. Это так расстроило Джулию, что она ушла посреди смены. Её уволили, она заблокировала моего отца и села в самолёт сюда — не обязательно в таком порядке — и теперь он донимает меня, пытаясь заставить её простить его.

— Боже мой, Майлз, — говорю я. — Это ужасно.

— Прости, — он потирает переносицу.