Забавная история - Эмили Генри

Я могу.

Папа может измениться.

Майлз ёрзает на траве рядом со мной, его колено касается моего, словно задавая вопрос. «Ты тут? Ты в порядке?»

Я могу быть в порядке.

Я могу быть здесь, в данный момент, вместо того, чтобы высматривать дым, готовая убежать.

Я поднимаю свой бокал в круг, который мы образовали.

— За семью.

Глава 27

Суббота, 3 августа

14 дней до «Читательского Марафона»

В субботу утром происходят две вещи.

Во-первых, Эшли звонит на работу и сказывается больной, и Лэндону приходится её подменить. Во-вторых, разражается шторм, из-за которого все жители Вэнинг-Бэй сидят в помещениях, а большинство из тех, кому ещё не исполнилось восьми — в библиотеке.

Мне приходится носиться туда-сюда до тех пор, пока не приходит время собирать материалы для «Часа Историй», и в этот момент автоматические двери со свистом открываются, впуская внутрь отдалённый раскат грома и струи дождя, а также Майлза Новака.

Он останавливается на коврике у дверей, чтобы взъерошить мокрые волосы, как собака, отряхивающаяся после купания, и я подавляю очарованную улыбку.

Однако, когда он поднимает глаза и замечает, что я наблюдаю за ним, он не улыбается в ответ. Моя улыбка исчезает, когда он подходит и ставит стакан на мой стол.

— Принёс тебе чай.

— Спасибо.

Я чувствую, что он ждёт, поэтому делаю глоток, ощущая, как пряная сладость прокатывается от кончика языка к позвоночнику.

— Вкусно, — подтверждаю я. — Ты проделал весь этот путь, чтобы принести мне это?

Он криво усмехается.

— Я проделал весь этот путь, чтобы послушать истории.

Я выглядываю из-за его спины, почти ожидая увидеть Старфайр, одетую в страусиные перья, и моего папу в канадском смокинге, идущего следом.

(Канадский смокинг — это когда человек надевает джинсовые брюки и джинсовую куртку, — прим)

Майлз опускает взгляд на свои руки, опирающиеся на стол, и прочищает горло.

— Ах, так вот.

— Они не придут, — говорю я. — Верно?

Он медленно вдыхает. У меня сводит желудок. Я делаю всё возможное, чтобы пресечь это.

В этом нет ничего особенного. Если уж на то пошло, это облегчение. Я всегда чувствую себя неловко, когда во время «Часа Историй» за мной наблюдают люди, не имеющие отношения к библиотеке. Теперь я могу спокойно закончить свой рабочий день и встретиться с папой и Старфайр в баре для метания топоров, который ей так понравился.

Майлз всё ещё смотрит на меня, как на щенка, которому он только что случайно наступил на лапу.

— Всё в порядке, — заверяю я его. — Я просто читаю книгу вслух детям. Это не мой дебют на Бродвее.

— Нет, я знаю, просто... — его взгляд скользит поверх моего плеча и снова возвращается ко мне. — Тебе, наверное, стоит пойти подготовиться, да?

В том, как он это произносит, я чувствую пустоту, в которой витает что-то недосказанное.

Моё сердце учащённо бьётся.

— В чём дело?

— Ни в чём, — отвечает он. — Это может подождать.

— Ты меня пугаешь, — говорю я.

— Я вовсе не стремлюсь к этому, — говорит он.

— Но именно это ты и делаешь, — говорю я. — Просто скажи мне, что происходит, иначе я не смогу сосредоточиться.

Он отодвигается от стола, хватаясь руками за край, и выдыхает.

— Я не продумал это как следует.

— Майлз.

— Они уехали, Дафна.

— Уехали? — переспрашиваю я. — Кто?

— Твои родители, — говорит он. — Твой папа и Старфайр. Они в последнюю минуту получили приглашение встретиться с друзьями в Макино.

Я бросаю взгляд на свой телефон. Он лежит на столе лицевой стороной вверх. Новых сообщений нет. Никаких объяснений.

Конечно, нет. Такого никогда не было. Объяснение читается между строк: подвернулось что-то получше.

У меня нет причин удивляться. Есть все основания ничего не чувствовать. Это то, чего я должна была ожидать.

«Пригласили в последнюю минуту», — сказал Майлз.

«Встретиться с друзьями в Макино».

Без сомнения, это был тот самый «друг», которого он завёл вчера. Какой-то парень, владелец отеля, которому нравится рок-группа Grateful Dead. По крайней мере, я бы так предположила, если бы меня спросили. И я верю в это. Потому что папа сам мне об этом не сказал.

Майлз бормочет:

— Он оставил тебе записку.

Я переворачиваю телефон лицевой стороной вниз, ища среди беспорядка сегодняшние книги для «Часа Историй», но мои руки кажутся неуклюжими, как будто мой мозг только учится ими управлять.

— Я говорил ему позвонить, — продолжает Майлз.

Я нахожу книги, и меня охватывает лёгкое облегчение от ощущения чего-то твёрдого в моих руках.

— Не в его стиле.

Майлз тянется через стол и обхватывает моё запястье одной рукой, проводя большим пальцем по венам.

— Мне жаль. Мне следовало подождать, прежде чем сказать тебе.

Я не могу удержаться от смешка.

— Нет, правда, Майлз. Лучше, если я узнаю сейчас.

Иначе я бы продолжала ждать, когда он появится.

Ждать, ждать, ждать.

— Тебе пора на работу, — говорю я.

Я не хочу, чтобы меня видели в таком виде.

Я хочу, чтобы меня оставили наедине с моим смущением и болью.

В конце концов, мне было относительно легко отпустить Питера, принять его действия как доказательство правды: наши отношения, наша совместная жизнь, его чувства ко мне никогда не были такими, какими я их себе представляла.

И я перестала тосковать по нему, когда приняла это, потому что как я могла скучать по тому, кого не существовало?

Так почему же я не могу сделать то же самое со своим отцом? Почему я не могу перестать скучать по отцу, которого у меня никогда не было?

Почему он вызывает эту постоянную тупую боль в моём сердце?

Я знала, что он не изменится. Но какая-то часть меня продолжала надеяться, что я изменилась настолько, что он не сможет причинить мне боль, или что эта моя новая ипостась будет той, ради которой стоит оставаться рядом.

Что я исправила то, что во мне сломано настолько, что меня нельзя любить.

Я прочищаю горло.

— Иди на работу, Майлз. Я в порядке.

Нормально.

Нормально.

Нормально.

С тобой всё может быть нормально.

Его пальцы разжимаются. Он отступает на шаг.

— Я взял отгул. Я думал, ты... — он замолкает.

— Мне не нужно, чтобы ты нянчился со мной, — огрызаюсь я, затем пытаюсь смягчить свой голос: — Поверь мне, в этом нет ничего нового. Пожалуйста, уходи.

Он долго изучает меня. Затем он отталкивается от стола, убирая с него руки.

— Да. Понял.

И затем он уходит.

По крайней мере, на этот раз я была тем, кто попрощался первым.

* * *

Когда я возвращаюсь