Моё бессонное лето - Яна Ланская

в раздражение, а потом — в тихую ненависть. Пять лет, в течение которых они будут привязаны ко мне, к моим больницам, моей химии, моему плохому настроению. Они отложат свои мечты, свои поездки, свою жизнь. А я буду таять у них на глазах, и последнее, что они запомнят — это запах лекарств и моё измождённое лицо на подушке. Они будут оплакивать меня годами, с чувством страшной вины и облегчения, что это кончилось. Я выбрала другой путь. Лучше пусть ненавидят живую, сильную и красивую женщину, чем будут до гроба жалеть беспомощную развалину. Я подарила им врага вместо обузы. Я хотела, чтобы их жалость и любовь ко мне сгорели в огне ненависти за один день. Чтобы они были свободны.

Она говорит это ровным, отрепетированным тоном, словно много раз повторяла эту речь перед зеркалом. В её глазах нет ни капли безумия. Только леденящая душу, шокирующая уверенность в собственной правоте. Она неспроста пересказывает себя, дополняет, пытается убедить, она готовилась. Она вдолбила себе это в голову и оправдывает себя.

— И Вы выбрали... чтобы они вас ненавидели сразу? Я не верю, что Женя с Егором стали бы Вас ненавидеть из-за болезни. Нет, я уверена в этом.

— Я выбрала, чтобы они жили. Ненависть — отличное топливо. Она горит жарко и быстро. Она не съедает тебя изнутри годами, как жалость или вина. Она даёт ясную цель: выжить назло. Стать лучше назло. Доказать назло той суке-матери, что ты чего-то стоишь. Я дала им врага. Себя. Это был мой последний и самый важный подарок. Чистая, ясная, оправданная ненависть — лучший двигатель, чем грязная, сложная, разрушающая вина за смерть любящей матери.

— Но они бы вас любили! Они бы...

— Они бы сломались! Женя не улетел бы в Штаты делать музыку. Он бы сидел тут и ходил со мной на терапию. Мальчики тратили бы свою жизнь на мою смерть! А так... посмотри на них. Они выжили. Они сильные. Они самостоятельные. Они меня ненавидят — и это прекрасно. Это значит, что я свободна. И они свободны. Они не обязаны меня помнить с любовью. Они обязаны меня забыть. И жить дальше.

— Женя не свободен! Вы не имели права решать, сломаются они или нет! Вы сломали его доверие к девушкам, к любви! Женя не может поверить, что его можно любить просто так, он верит в эти дурацкие теории, манипуляции и живёт по ним!

Я снова срываюсь на рыдания. Я её ненавижу! Только эта ненависть никакое не топливо! Это яд, который отравил у меня самое ценное.

— Считаешь, что я ошиблась? — Она смотрит на моё искажённое болью и обидой лицо. — Да. Возможно. Я создала… Как это у вас модно говорить? Абьюзера? Я создала абьюзера, который мучает тебя. Но знаешь что, Таня? Лучше быть монстром, который калечит чужие жизни, чем жалкой, ни на что не способной жертвой, которая калечит жизни своих детей своей беспомощностью. Я свой выбор сделала. А теперь иди. И решай, что ты будешь делать с этой правдой. Скажешь ему — уничтожишь тот двигатель, что заставлял его выживать. Сможешь ли ты дать ему новый? Сомневаюсь. Оставишь его в неведении — будешь жить с этой тайной, глядя, как он страдает. Добро пожаловать в мой мир.

Она отворачивается и смотрит в окно, навсегда отрезая себя от меня своей извращённой моралью. Её худосочная фигура в кресле сейчас кажется мне скульптурой бессмысленной жертвенности.

54. Где грустный он оставил след

Сказать, что я опустошена, — не сказать ничего. Я физически не могу находиться с этой женщиной, кажется, что она меня сейчас отравит своей жестокостью.

— Я пойду! — Встаю и покидаю её квартиру.

Я лечу вниз по лестнице и думаю, что это перебор. Я сравниваю её с моей мамой, вижу колоссальную разницу и в то же время схожесть. Я пытаюсь понять, пытаюсь примерить на себя её боль, её выбор, но я не могу.

Достаю телефон, чтобы вызвать такси, но понимаю, что я не могу сейчас вернуться в его квартиру. Как я буду смотреть Егору в глаза?

Прокладываю путь в навигаторе, до «Сити» семь с половиной километров. И я надеюсь, что эта долгая прогулка сможет хоть что-то прояснить. Я ничего не понимаю. Зачем я к ней приехала? На что я рассчитывала? А самое главное, как мне теперь поступить?

Я неотрывно смотрю в навигатор и следую по нему. От меня не ускользает, что это красивый район, когда-нибудь я сюда вернусь и наслажусь архитектурой, но сейчас я хочу убраться отсюда как можно скорее. Только сил на это скорее нет, и я плетусь, как старуха, давая абсолютно каждому меня обогнать.

Я вообще не понимаю, где я нахожусь. Прохожие, самокаты, курьеры на электробайках, роботы-доставщики. Я постоянно спотыкаюсь, врезаюсь. Меня задевают. Чувствую себя лишней.

Выхожу к набережной, с Москвы-реки дует тёплый ветер, и чувствуется хоть какой-то простор. Не Нева, но пойдёт. Проверяю остаток пути, осталось пройти вдоль реки, и я плетусь уже сама, по наитию.

Мне сигналят самокатчики, пешеходы просят уступить дорогу, а мне хочется накричать на них. Мне плохоооо! Плохо! Оставьте меня все в покое!

Я не имею ни малейшего представления, как облегчить своё состояние. Что мне сейчас поможет? Хотя нет… Имею. Женя. Мой Женя.

Задели ли меня её слова о том, что я не дам ему топлива? Задели. В глубине души теплилась надежда, что я и сейчас его вдохновляю. А получается, что его вдохновляет ненависть?

Ой, нет, это очень сложно. Не хочу думать.

Достаю наушники и слушаю Фару. Не понимаю, как этот мудрый парень читает такую пошлую ахинею, но эта ахинея написана на музыку Жени, и голос у него приятный. Лучше повторять за ним, чем слушать свои мысли. И почему я раньше не глушила их музыкой?

В лобби башни уже нет привычных толп людей, и я спокойно поднимаюсь наверх. Ноги гудят. Балетки явно не приспособлены для таких длительных прогулок, и у меня только одно желание — вытянуть ноги, а потом принять душ и лечь спать. Надеюсь, я не застану Егора. Вылазки в бары с ним отменяются. Мне будет сложно промолчать.

Захожу в квартиру и слышу звук колёс. В холле появляется Женя с огромным чемоданом и застывает, встретив меня.

— Привет! — Женя здоровается первым и смотрит на меня виновато. — Малыш, прости. Егор сказал, тебя нет, и я заехал шмотки собрать. Я скоро уйду.

Лучше бы он был