Год моего рабства - Лика Семенова

я жалела, что сама не обзавелась таким блокнотом. Что не могу его перелистать, посмотреть пометки. Впрочем, если моя память не сохранила ничего примечательного — блокнот едва ли помог бы. Я не разглядывала высокородных. Просто подносила цветы, кланялась и старалась поскорее уйти с глаз долой. Я не хотела их внимания.

В тотусе не было окон. Я принимала за ночь то время, когда девушки возвращались и ложились спать. В помещении приглушали свет, и становилось убийственно тихо. Как сейчас. До звона. Почти все кровати пустовали. В тотусе нас было лишь семеро — и все по своим углам, дичились друг друга. Я, еще одна чистокровная имперка в противоположном углу, три асенки. Только две остриженные верийки держались вместе. Переговаривались так тихо, что невозможно было различить ни слова. Остальные молчали. И я молчала, хотя очень хотелось поговорить с той, другой. Я слышала, как Пальмира однажды назвала ее Финеей. Светловолосая, почти белая, тоненькая. С огромными прозрачными глазами. Сейчас ее кровать пустовала — девушку увели несколько часов назад, а я снова и снова пыталась предположить, что с ней произошло. Или происходит. Мне казалось это важным. Я вздрагивала каждый раз, когда Пальмира подходила ко мне, но меня не трогали. Пока не трогали…

Я услышала возню сквозь липкую болезненную дремоту. Приоткрыла глаза и увидела Пальмиру, семенящую перед огромным рабом-вальдорцем. Знакомая светлая копна свешивалась с его локтя. Я сжала зубы. Кажется, Финея была без чувств. Ее уложили на кровать, и вальдорец тут же вышел. Пальмира осталась у постели. Я слышала, как она чем-то громыхала, потом принялась обтирать неподвижную девушку.

Я не выдержала. Подошла, босая.

— Что с ней?

Пальмира вздрогнула всем телом, порывисто обернулась:

— Возвращайся в кровать, — я увидела злость в ее глазах.

Нет, я не собиралась слушаться. Лишь смотрела, как разгорается над постелью подброшенный летучий фонарь, освещая бесчувственное нагое тело. Финея была похожа на сломанную куклу. Бедра залиты кровью, белая кожа иссечена тонкими вздутыми полосами. Сплошь. О том, что бедняжка жива, говорила лишь едва-едва вздымающаяся маленькая грудь. С кровью, кажется, все было ясно, но остальное…

Я чувствовала, как внутри съеживается плотный колючий ком.

— Что они с ней делали?

— Пошла в кровать! — имперка почти шипела.

Я не шелохнулась.

— Она ведь тоже заказная? Как я?

Пальмира вновь окинула меня злым взглядом, но тут же переменилась, поникла. Поняла, что не отстану. Кивнула.

— Кто этот ублюдок?

— Мы редко знаем имена. Это не имеет значения.

Я сглотнула, стискивая зубы:

— Со мной будет то же самое?

Пальмира молчала какое-то время:

— Этого никто не знает — даже сами держатели. Все решает желание гостя. Но не обольщайся: нежным и ласковым господам нет никакого смысла связываться с Кольерами.

Я вновь посмотрела на Финею. Та с трудом облизала пересохшие губы, но глаз не открывала. Я пыталась представить, что с ней делали, чтобы довести до такого состояния, но мое воображение едва ли могло это вместить.

Глава 8

Все это было за гранью моего понимания. Ночью, сквозь беспокойный сон, я слышала, как Финея стонала. Тихо, жалобно. Девушки, проснувшись, старались не смотреть на нее, кидали быстрые взгляды и тут же отворачивались. И мне было непонятно, почему никто из них не хочет поддержать ее хотя бы словом.

Она лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. Потом протянула слабую руку и взяла с маленькой тумбочки у кровати стакан с водой. С трудом приподнялась, стараясь поднести питье к губам, но лишь расплескала себе на грудь.

Я сбросила одеяло, сунула ноги в туфли и подошла. Вытащила стакан из ее неловких пальцев, подтянула вверх подушку, чтобы она смогла наклонить голову:

— Пей, я подержу.

Я не увидела в ее светлых глазах благодарности. Скорее, злость. Но помощь она приняла. С жадностью осушила стакан, обмякла. Ее руки легли вдоль тела плетьми. Финея не сводила с меня стеклянный взгляд, и я увидела, как ее пухлые губы презрительно кривятся:

— Жалеешь меня, да?

Я простодушно кивнула:

— Жалею.

Ее лицо стало еще отвратительнее. Трогательная миловидность сменилась едкой желчью.

— Ну и дура.

Я не ожидала такого ответа. Должно быть, она все еще была не в себе.

Я пожала плечами:

— Почему?

Она приподнялась через силу, натянула одеяло на грудь:

— Думаешь, тебя тут кто-то будет жалеть?

Я опустила голову:

— Не думаю.

— Ну, вот и оставь эту жалость для себя. Пригодится.

Я какое-то время молчала, смотрела на нее. Как меняется ее лицо. Будто опадает маска, и Финея вновь становится трогательной и печальной. Мне впрямь было жаль ее.

— Зачем ты это говоришь?

Она вновь скривилась:

— А ты надеешься, что у тебя будет иначе?

Я ничего не ответила. Смотрела на ее руки, замечая, что рубцы побледнели, стали нежно-розовыми.

— Кто все это сделал с тобой?

Она недоуменно повела светлыми бровями:

— Мой господин. Кто еще?

— Кто этот ублюдок? Ты знаешь?

Она отвратительно расхохоталась, будто давилась, но резко успокоилась и прошипела совсем тихо:

— А какая разница? Разве здесь есть какой-то толк от имен?

Наверное, она была права. Имя — всего лишь звук. Имя не меняет сути.

— Что он делал?

Финея надула губы:

— А ты глаза разуй, дура сострадательная! Не видишь? — Она хохотнула: — Ничего, скоро сама насмотришься сюрпризов. Мой — не самый плохой вариант. Ломает лишь тело. Раз за разом одно и то же. Пока не надоест. — Она делано скривилась: — Так себе фантазия. Гораздо хуже те, кто добирается до нутра.

— Что ты имеешь в виду?

Финея уже не выглядела такой больной и раздавленной, даже приподнялась на подушке:

— Заставляют испытывать иные чувства…

Она картинно закатила глаза, а в лице вдруг мелькнуло что-то едва уловимое, сальное, нарочитое. Отвратительное. Я видела подобное на лицах уличных проституток. Вызов. Будто всем своим видом они хотели выкрикнуть: «Смотри, какая я конченная! Смотри и ужасайся».

Финея уставилась в упор, ясные глаза наполнились нездоровым лихорадочным блеском:

— Стыд… Желание… Наслаждение от того, что они делают с тобой. И вот тогда ты, свободная, становишься настоящей рабыней, готовой ползти на коленках за своим господином. На брюхе. По собственной воле. Терпеть все, что он пожелает. Столько, сколько он пожелает. — Она вытаращилась еще пристальнее, будто боялась пропустить мои эмоции: — В этом и есть настоящий смысл нашей свободы — в урожденных рабынях нечего ломать. Понимаешь?

Кажется, я ее разочаровала своим равнодушием. Лишь покачала головой:

— Это какой-то бред. Так не бывает.

Она снова показно усмехнулась, будто я нанесла ей личную обиду:

— Значит,