Мы нарушаем правила зимы - Ксения Шелкова

Самого хозяина Анна и Клаша почти не видали: он жил в первом этаже, в дальней, отдельной комнате. Судя по всему, хозяйке совсем не улыбалось, чтобы жилицы увидели её супруга, бывшего подполковника лейб-гвардии Семёновского полка, в нынешнем плачевном состоянии. Впрочем, тот был «тихим» пьяницей: песен не горланил, скандалов не устраивал, дружков и собутыльников не водил. Так что Анна была совершенно довольна нынешним местом жительства.

Арина Ивановна, полная, круглолицая и круглоглазая, с ранней сединой в тёмных кудряшках, вначале держала себя весьма сдержанно. Но постепенно отношения её с Анной сделались более тёплыми, и произошло это вот почему.

У хозяйки было двое сыновей и три дочери. Самый старший, как знала Анна, успел уже жениться и уехать. Второму сыну, Петру, сравнялось шестнадцать, и по сравнению со старшим, он был совершенным шалопаем: учился плохо, от военной службы упорно отказывался. В гимназии окончил курс кое-как, затем поступил в кадетский корпус, но был выключен за неуспеваемость. Зато, ненавидя службу, Петруша страстно любил искусство. С отчаяния мать отдала его в театральную школу при дирекции императорских театров, но и оттуда он умудрился «вылететь» за недисциплинированность и дерзкое поведение. Хотя, по словам одного из наставников, мальчишка обладал недурными способностями и был вовсе не глуп.

Арина Ивановна махнула на него рукой. Сынок продолжал жить дома, пописывал стишки, поигрывал в любительском театрике, и по словам матери «что-то там всё лепил себе из глины, вместо того чтобы делом заняться да семье помогать».

Первый раз, только что увидев Анну, шестнадцатилетний юнец буквально остолбенел, и очнулся, лишь получив чувствительный тычок от сестры. Когда же Анна и Клаша пили вместе с Ариной Ивановной чай, он присел на лавку и впился в постоялицу глазами. А когда его пригласили к столу, залился краской до самых ушей и выскочил во двор.

— Ну вот, Анна Алексеевна, ещё и докучать вам начнёт оболтус мой, — немного нервно проговорила хозяйка. — Вот уж я его! А вы его гоните к бесу, коли побеспокоит! Нет бы учиться, работать — вишь, на девиц глаза пялит…

— Ничего, я не сержусь, — с улыбкой отвечала Анна. — Известно, юноша ведь совсем.

— Вы, Анна Алексеевна, хотя бы скажите ему, что сердце ваше занято! — попросила хозяйка.

— Скажу, коли надо будет, ведь это так и есть! Потому что мой… жених, — Анна с трудом произнесла это слово, — он был вынужден… То есть, ему пришлось пока уехать…

Голос её дрогнул при этих словах, что не укрылось от хозяйки. Анна извинилась и встала из-за стола. Уже выходя в сад, она слышала, как Арина Ивановна спрашивала Клашу:

— Переживает, тоскует по жениху Анна Алексеевна, да? Аж слёзки выступили у бедняжки…

— Да, — тихо ответила Клавдия. — Очень тоскует.

***

На следующее утро, когда Клавдия ушла в свой модный магазин получать очередной заказ, Анна купила газету и стала просматривать объявления, которые касались уроков. В почтенные семьи требовались няньки, гувернантки, горничные… Учителя или учительницу рисования искали лишь двое: в одном случае это была мать с детьми, жившая на другом конце города, куда невозможно было бы добраться. А во втором — какой-то чиновник желал заняться живописью для собственного удовольствия.

Анна начала было переписывать адрес в блокнот, но остановилась. Чиновник, одинокий? Вспомнился барон фон Ферзен: её буквально передёрнуло. Нет, если и искать работу, то только в семьях с детьми!

В дверь постучали, резко и громко. Анна отозвалась, решив, что это Арина Ивановна — однако она ошиблась. В комнату просунул голову хозяйский сын Петруша, взволнованный и встрёпанный, словно воробей. Получив разрешение войти, он неловко протиснулся в дверь, будто боялся, что его сейчас прогонят.

Это был мальчик долговязый, длиннорукий, нескладный, с непокорными, тёмными, как у матери, вихрами. Впрочем, как сейчас отметила графиня Левашёва, у него было приятное, умное лицо, тонкий нос благородного рисунка и большие светло-карие глаза. Белоснежную кожу покрывали веснушки — редкое явление, если обладатель их не рыжий.

— Как поживаете, Пётр Семёнович? — спросила Анна, видя, что отрок совсем законфузился.

Не выгонять же его сразу вон, на самом деле!

— Я знаю, — нервно и даже раздражённо проговорил Петруша, блестя глазами, — маменька уже настроила всех против меня, наговорила и вам, что я шалопай и лентяй! Пусть так. Я не заслуживаю уважения! Но я пришёл сказать вам… Я не могу молчать! Лишь увидев вас, я больше не мог спать, есть, и думать о чём-либо другом!

— Милый Пётр Семёнович, — Анна едва удерживалась от смеха, — наверное, с моей стороны не будет большой самонадеянностью сообщить вам, что сердце моё несвободно! И едва ли я имею право выслушивать ваши признания — хотя это большая честь!

Брови юноши взлетели; казалось, он готов расплакаться.

— Это значит… Вы уже любите кого-то?

— Да! — подтвердила Анна. — Более того: моя душа и сердце отданы ему раз и навсегда.

Петруша потерянно опустился на стул, на котором обычно работала Клавдия. Затем он вскочил, прошёлся по комнате, зачем-то трогая мебель рукой: шифоньер, овальное зеркало на стене, рабочий стол, маленькую железную печурку…

— Вы знаете, здесь раньше жил мой старший брат? — спросил он. — Он единственный из всей семьи, кто не смеялся над моим увлечением… А потом он уехал. Маменька меня никогда не поймёт, а отец… Ну, словом, я ужасно одинок! Теперь появились вы; я думал… Я надеялся, чёрт возьми, что вы не станете смеяться надо мной! Ваше лицо, ваши глаза — это…

Он задохнулся и умолк, глядя на Анну страстно, и с мукой, затем встал и потерянно направился к двери.

— Обождите, Пётр Семёнович, мы ведь не договорили! А какое же у вас увлечение?

Петруша остановился.

— А вы не будете смеяться, и, подобно матушке, говорить, чтобы я лучше занялся делом?

— Честное слово, не буду! — заверила его Анна.

— Тогда подождите!

Петруша стремительно бросился вниз по лестнице; Анна, перегнувшись через перила, слышала, как он выбежал в кухню, отворил дверцу в полу и спустился в погреб. Через несколько минут шаги юноши снова зазвучали на лестнице.

— Вот. Это я начал, когда увидел вас.

Это была искусно вылепленная из глины женская головка — повернув её, Анна в изумлении узнала себя! Умелые, чуткие руки сотворили из послушного материала настоящее произведение искусства. Анна взяла изделие в руки и встала перед зеркалом: да, получилось отменно! Пухлые губы с лёгкой усмешкой, высокие скулы, миндалевидные глаза, маленький изящный подбородок…

— Это замечательно! — искренне сказала она. — Пётр Семёнович, вы настоящий талант! Где вы учились?

Петруша посмотрел на неё с крайним удивлением.

— Вы… не шутите? — запинаясь,