Разлучница для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Глава 13

— Только бы она была жива! Только бы она дожила до приезда генерала! — шептала я судьбе.

Я осторожно открыла дверь и вошла в полутемную комнату. Внутри было страшно тихо, как будто сама тишина была живым существом, наблюдающим за мной.

Я сделала несколько шагов вперед, стараясь не издавать ни звука, и остановилась у кровати. Моя дочь лежала там, укрытая тонким одеялом, ее маленькое лицо было спокойно, но в глубине души я знала, что может означать это спокойствие.

Я опустилась на колени рядом с кроватью и взяла ее маленькую ручку в свою. Ее кожа была холодной, как мрамор, и я почувствовала, как по моим щекам текут слезы.

Я молилась, прося у Бога дать мне силы и мужество, чтобы справиться с этим испытанием.

Но в глубине души я знала, что без генерала все мои молитвы будут напрасны.

Осторожно взяв дочку на руки, я выдохнула. Она была жива. Жизнь едва теплилась в ней, а я понимала, что ее время на исходе.

— Где этот генерал? — рыдала я, прижимая к себе ребенка.

Я понимала, что он не обязан мне помогать. Но для меня это была единственная надежда, единственная ниточка, которая удерживала меня на плаву. Я ненавидела его за то, что он все еще не приезжает, молилась на него и чувствовала, как отчаяние разрывает мое сердце. Потом мне становилось стыдно за свои мысли, и я старалась успокоиться.

Я просыпалась с одной единственной мыслью: “А что, если уже все?”. Серая, скромно меблированная комната слышала мой вздох облегчения, когда я понимала, что Мелисса еще жива. Я бережно пыталась сцедить по капельке в ее полуоткрытый ротик.

— Поешь хоть чуть-чуть, — шептала я, умоляя, чтобы каждая капелька придала доченьке сил бороться. — У меня никого нет в этом мире…

В минуты отчаяния я думала. Разве так справедливо? У других здоровые дети, а моя умирает?

Неужели я не увижу ее первые шаги? Не услышу, как она обнимает меня и называет мамой. Столько всего я придумала себе, когда узнала, что у меня девочка. И теперь я понимала, что этого не будет. Не будет первой царапины, на которую я буду дуть, первого бантика, который я завяжу на ее волосах, не будет куклы, которой мы будем придумывать имя. Она никогда не расскажет мне свои секретики…

Никогда…

Я просто беззвучно плакала, понимая, что болезнь стирает это будущее, словно ластиком.

Выбирая минутку, я спешила к своей Мелиссе.

И каждый раз замирала перед дверью, боясь, что как только открою ее, то увижу, что малышки больше нет.

Крохотная девочка, которая раньше была такой живой и веселой, теперь лежала без движения. Она уже даже не сопротивлялась, а смотрела на меня рано повзрослевшими глазами. В них было что-то, чего я не могла передать словами. Какая-то обреченность, спокойствие. Такие глаза бывают только у тех детей, которым судьба отмерила так мало.

Теперь ее глаза полузакрыты, лицо побледнело до почти прозрачного оттенка, а кожа — холодная и влажная. Она не ела уже два дня, и сердце мое разрывалось от боли и отчаяния. Несколько капелек молока я сцеживала в ее открытый ротик и просила проглотить.

Я сжала маленькую ручку дочки в свои ладони, и вдруг почувствовала, как тело мое наполняется теплом — не от физических ощущений, а от внутренней боли и надежды. Надежды, что этот мужчина, этот генерал, все-таки вернется и услышит мою мольбу.

Я чувствовала, как по телу пробежала дрожь — не от холода, а от страха. Мои руки, обычно уверенные и спокойные, сейчас тряслись, когда я осторожно взяла Мелиссу в руки, стараясь не навредить.

Мне хотелось выть. Просто упасть на колени и выть. Как безумная, потерявшая все женщина.

Кожа дочки еще сильней побледнела, глаза затуманены. Каждая минутка казалась мне мучением, словно я наблюдала, как уходит из жизни, погибает драгоценная частичка меня.

Величественные стены чужой детской, покрытые выгоревшей позолотой и тяжелыми гобеленами, казались мне чужими — такими же холодными, как и безмолвное сердце этого дома.

Я даже не обращала внимание на окружающих. Я знала только то, что ровно в шесть экономка пьет чай, устраивая себе целый ритуал.

И что жена генерала каждый вечер наряжалась и куда-то уезжала. Но перед этим служанки сбивались с ног, нося то платья, то ленты в ее роскошные покои.

В такие моменты я сидела у окна, баюкала маленькую Каролину, и спрашивала у экономки, пытаясь скрыть свою тревогу в голосе:

— Когда приедет генерал? Когда он вернется домой?

Но она всегда повторяла: “Скоро!”. И лишь изредка интересовалась, а какое у меня к нему дело.

Я же понимала, что рассказывать щепетильной, боящейся любой заразы женщине о болезни моей дочки было бы верхом глупости. Поэтому осторожно съезжала с темы.

Сквозь трещины в сердце я пыталась сохранить спокойствие, но внутри все трещало — как разбитое стекло. Мне казалось, что теперь время идет слишком быстро, и каждая секунда — это шаг к утрате, которую я не могла предотвратить.

Проснувшись рано утром, я сразу почувствовала, что что-то не так.

Глава 14

В комнате стояла тишина, такая же, как обычно, если не считать тихого, слабого дыхания, исходящего от моей малышки. Ее дыхание было почти неслышным. И между вдохом и выдохом проходило несколько секунд.

“Всё. Это конец!” — подумала я, понимая, что вот-вот случится неизбежное.

Когда я приблизилась к Мелиссе, сердце мое сжалось.

Я заметила, что она совсем не шевелится, и внутри меня мгновенно поднялась волна паники. Ее ручки, которые раньше хотя бы цеплялись, сейчас были безвольными.

Мои руки задрожали, когда я осторожно взяла дочь на руки. Тело крошки было холодным, словно она уже умерла, и я почувствовала, как ледяной страх охватывает меня.

— Господи, помоги… — мой голос задрожал, и слезы хлынули из глаз.

Я быстро вытерла их рукавом, чувствуя, как сердце сжалось до боли.

Руки мои дрожали так сильно, что я чуть не уронила дочку.

Слезы теперь струились по щекам, капая на белоснежную пеленку. Я рыдала, словно человек, потерявший все, и внутри ощущала, как вся моя сила уходит, уступая место отчаянию.

Дыханием я пыталась согреть ее маленькие ручки.

— Не умирай, пожалуйста, — прошептала я, сжимая ее в объятиях. — Не покидай меня… Ты — всё, что у меня есть! Ты — то, ради чего я живу.

Внутри меня всё сжалось, словно