Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2 - Селина Катрин

— Ой, ну ду-у-ура ты наивная, вдовка по собственному желанию, — хрипло бросила Нора — одна из сокамерниц, с заломленным носом и наколками на шее. — Это тебе не центрик и не судейский блок. Это изолятор на изнанке Тур-Рина! Здесь никто ничего не делает по правилам. Так что радуйся, что тебе тут жратву по часам суют, дают задницу помыть и не трахают в техблоке, как на астероидах.

«Вдовка по собственному желанию», «сытая вдова», «кухонная мстительница», «любящая наследство расчётливая тварь» — как меня только не называли здесь. Абсолютно для каждой женщины в изоляторе имелось своё обращение, связанное с тем, по какой статье она обвинялась. О том, что я убила мужа в ночь бракосочетания, стало известно в мой первый же день пребывания. Охранник сказал словно бы «вскользь», но, разумеется, все, кому надо, услышали. Кто-то отнёсся с безразличием, кто-то пожал плечами, а кто-то — даже с завистью, решив, что я сделала это ради денег.

— Нор, да отстань ты от неё, — подала голос худющая пиксиянка Лирэ, скалясь в привычной язвительной манере.

Два передних зуба у неё отсутствовали, и от этого улыбка выглядела по-настоящему пугающей. И да, она невзлюбила меня в первый же день.

— Думаешь, эта малиновая вертихвостка кокнула муженька своего от наивности? Как бы не так. Либо он был богат, либо у неё кто-то ещё есть. Любовничек, может. Молоденький, с кубиками на животе. Теперь, небось, сидит на её счетах и шепчет «держись, дорогая, я тебя вытащу», а сам поигрывает в покер.

— Да жалко её, наивняшку, — фыркнула Нора в ответ, будто меня здесь и не было, и задумчиво почесала шею. — Очевидно же, здесь все заранее виноваты, разбираться никто не будет. Чего она надеется на звонок? Каждый день выпрашивает… Как будто это что-то изменит.

— Ну не скажи-и-и — с присвистом возразила Лирэ. — У такой, как она, всё схвачено. Глянь, как держится. Не ноет, не суетится, даже на еду не кидается. Явно ждёт, когда за ней флаер с мигалками прилетит.

— Или когда смена у вахты будет и вертухай сменится на более сговорчивого. Говорят, эльтонийки в койке акробатику показывают да хвост у них с феромонами, а ноги от ушей растут. Впрочем, с последним фактом не могу не согласиться.

— Ноги от ушей, — хихикнула пиксиянка, тряся светлыми, почти белыми волосами. — Может быть, кому-то как раз эти самые ноги и нужны. Пластика сейчас в моде. Я бы взяла себе такие ноги, да и от груди бы не отказалась.

— Разберут на запчасти красотку, а у нас в камере только воздух останется.

Женщины загоготали «особо удачной шутке», а я с раздражением отвернулась и посмотрела на грузного охранника. Он нахмурился, явно услышав, о чём говорили мои сокамерницы, и впервые снизошёл до слов:

— Тихо! — гаркнул он так, что Нора и Лирэ мигом замолкли, затем перевёл тяжёлый взгляд из-под насупленных бровей на меня вновь. — Трогать тебя никто не станет, больно надо. Распоряжений о звонках не поступало ни сверху, ни сбоку. А рисковать карьерой я не стану. Мне ещё тут месяц отработать без штрафов — и тогда смогу наконец-то вернуться к семье с полугодовым окладом. Я на операцию дочери коплю, у меня сейчас каждый кредит на счету. Так что давайте тут закрывайте рты и сидите молча, к решетке тоже не подходите. — Он выразительно посмотрел на мои пальцы, до побелевших костяшек обхватившие прутья.

Я шумно вздохнула, отошла от решётки и опустилась на жёсткую, отлитую из пентапластмассы койку. Сколько я тут уже? Месяц. По законам Тур-Рина, если мне не изменяет память, в изоляторе могут продержать до двух месяцев — «пока идёт следствие». Дальше должны пригласить в суд и предъявить обвинения с доказательствами.

Я обняла себя за талию, как будто могла этим собрать себя обратно — кусок за куском, как пациентку после аварии. Прикрыла глаза. Начала раскачиваться.

Ещё месяц. Ещё швархов месяц в этом гниющем забытом отсеке — и, может быть, мне дадут хоть какую-то информацию. Вселенная, надеюсь, с Леей всё в порядке и этот ублюдок Монфлёр всё же позаботится о нашей дочери.

Глава 4. Дочь

Кассиан Монфлёр

Медкапсула пискнула, подавая сигнал об окончании стабилизации. Док Планетарной Лаборатории сделал пару шагов и замер у стойки с компьютером, я же, наоборот, подошёл ближе, ощущая всё происходящее смутным сном. Не реальность, а медленно развернутая запись. Всё слишком аккуратно: яркий свет, практически полное отсутствие звуков, фильтрованный воздух — ничего общего с яркими многочисленными тур-ринскими запахами. Так и хочется воскликнуть: «Неужели это всё взаправду?»

Маленькая очаровательная юная копия Эстери лежала под прозрачным стеклом. Всё то время, что доки работали с девочкой, я смотрел — и не мог насмотреться. У неё были точно такие же скулы, как у Эстери, та же упрямая линия подбородка, густые малиновые волосы, но губы — мои. Более строгие, чуть сжатые даже в расслабленном состоянии. Кожа — тоже моей расы, мягкий виноградный оттенок, ровный, без примесей. А вот цвет ресниц тёмно-коричневый — как у большинства эльтониек.

Я лихорадочно подбирал слова в голове, понятия не имея, с чего начать знакомство. Что вообще говорят девятилетним девочкам, которых ты ни разу не обнимал?

«Привет, я твой отец»?

«Прости, что меня не было рядом столько лет»?

«Я не знал о тебе»?

Или просто: «Ты невероятная», потому что это правда.

Сердце колотилось, как перед выступлением в Сенате. Во рту пересохло. Давненько я так сильно не волновался.

Я скользнул взглядом по щёчкам, шее, рукам — тонким, как у Эстери, с по-девчачьи заострёнными локтями. Лея дышала ровно, спокойно. Нахмуренные брови чуть сдвинуты — даже во сне у девочки было сосредоточенное выражение лица, один в один как у её матери.

— Подходите ближе, открывайте капсулу — и ваша дочь проснётся, — произнёс док дежурным тоном.

— Что?

Я изумлённо уставился на мужчину в белом халате. Тот пожал плечами:

— Таков протокол. Если есть ближайший родственник, то именно его ребёнок должен увидеть первым. Так правильнее для психики. А вы — отец.

«Я не отец», — чуть не ответил вслух, но вовремя себя остановил. Вообще-то отец. То, как так вышло, что я не знал о существовании Леи до сих пор, мне и самому очень интересно,