Бывшие. Я сильнее, чем ты думал - Марика Мур

Я осознала, что одна — не справлюсь. Не с ним. Не с такими. И помощи попросить… не у кого.

Или всё-таки есть?..

Я подняла глаза на лежащий на тумбочке визитник, на котором значилось: А. А. Громов. Телефон. И просто ручкой его почерком. «Если что — звони, Надежда».

Я смотрела на него и думала: стоит ли звать в этот мрак другого волка, только потому, что за дверью уже ждёт тигр?

ГЛАВА 8

Надя

— Ещё раз. Медленно. Не заваливайся вправо, — голос Антона, моего реабилитолога, жёсткий, но справедливый. Он знает, что я упрямая. И что терпеть поражения я не умею.

Я сцепила зубы. Тело было чужим, как будто из ваты и бетона одновременно. Левое бедро почти не слушалось. Я пыталась удержать равновесие на металлических упорах — безуспешно.

Я рухнула.

С глухим звуком, без изящества. Ни злости на себя, ни жалости уже не оставалось. Было только дикое желание сломать всё вокруг.

— Спокойно, — Антон тут же подхватил, удержал. — Это нормально. Прогресс есть, Надь. Маленький, но есть.

— Прогресс? — прошипела я. — У меня ноги не слушаются, понимаешь? Я не иду — я играю в куклу с поломанными шарнирами.

Я задыхалась от бешенства. Пот катился по спине. Волосы прилипли к вискам. Лицо — мокрое, красное. Хотелось выть.

И в этот момент, конечно, он вошёл. Просто, без стука. Как будто этот дом — его. Как будто я — его.

— У тебя нет дверного звонка? — произнёс Громов, как будто врываться в чужую реальность — часть его рабочих будней.

Я сжалась. Антон замер.

— Вы кто? — удивлённо спросил он.

— Я — тот, кто оплатит тебе следующий месяц работы, — отрезал Громов. — Свободен.

— Алексей! — рявкнула я. — Ты совсем обнаглел?

— Не больше обычного, — спокойно ответил он и прошёл в комнату так, будто весь этот спектакль — для него.

Антон колебался, но ушёл, видимо, решив, что не в его правилах вмешиваться в драмы. А я осталась, с пульсирующими ногами и трясущимися руками.

— Что ты тут делаешь? — голос у меня хриплый. Злость тлеет в горле. — Не влезай в мою жизнь так, будто ты в ней что-то решаешь.

— А кто решает, Надя? — он подошёл ближе. — Ты? Ты, которая вот-вот сорвётся? Ты, которая в одиночку справляешься с угрозами, с болью, с этим проклятым равновесием? Ты, которая не просит помощи даже тогда, когда её тебе в глотку пихают?

— Уйди, — тихо, но с металлом.

— Нет.

Он приблизился.

— Ты бесишься не из-за боли. Ты бесишься, потому что не можешь себя контролировать. Потому что впервые в жизни вынуждена положиться на кого-то, а тебе тошно от самой этой мысли. Я прав?

Я молчала. Смотрела на него. И вдруг — его рука, наглая, быстрая, в пальцах — мой подбородок. Он наклонился. И, не спрашивая, просто коснулся моих губ.

Не мягко. Не поцелуем — вызовом.

Горячий, властный, как плевок в лицо гордости.

Я замерла. На секунду. Потом оттолкнула его, резко, так, как могла. Кресло дёрнулось назад.

— Ты с ума сошёл?! — рявкнула я. — Думаешь, что если я теперь не могу ходить, то меня можно хватать, как сумку из бутика? Думаешь, я сломана? Думаешь, я твоя вещь?

Я встала — насколько могла. Опора. Руки на подлокотниках. Смотрела на него, как волчица, у которой пытаются отнять последнего щенка.

— Надя... — он чуть отступил.

В глазах — азарт. Он не испугался. Он разгорелся.

— Ещё раз подойдёшь ко мне без разрешения — я в тебя чем-нибудь кину. И это будет не подушка.

Он усмехнулся.

— Вот за это я тебя и выбрал.

— Я не приз, Громов. И не вызов. Я — человек. Я — женщина, которая умеет ненавидеть сильнее, чем ты когда-либо любил.

Он посмотрел на меня — с интересом. С похотью. С уважением. И, может быть, со страхом.

— Тебе всё-таки стоит сменить замки, — сказал он, направляясь к двери.

— Обязательно, — ответила я. — А если ты ещё раз зайдёшь без стука — в следующий раз двери не откроются вообще.

Он ушёл.

А я осталась. Потная. Злая. Уставшая. С губами, на которых всё ещё горел его дерзкий поцелуй.

И с одной ужасной мыслью: он не отступит.

* * *

Я проснулась от запаха кофе.

Не от боли — впервые за долгое время — не от судорог, не от звука капельницы, не от навязчивых мыслей о том, как выжить и не скатиться в яму безысходности.

А от запаха кофе и... круассана?

Повернула голову — и чуть не упала с кровати, вернее, с подушек.

Он. Сидит в кресле у окна, развалившись, как у себя дома, с планшетом в руках и чашкой. На тумбочке — поднос. Сэндвичи. Яичница. И кофе с этикеткой, за которую в магазине надо паспорт показывать, чтобы удостовериться, что ты реально готов на такие расходы.

— ТЫ ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?! — в панике, шёпотом, но как в рупор.

Громов поднял голову, потянулся — томно, как будто только что проснулся на Бали.

— Доброе утро и тебе, Надя. Ты не поверишь, но твои слюни на подушке — это, наверное, самое милое, что я видел за последнюю неделю.

Я чуть не задохнулась.

— Ты что, псих? Маньяк? — прошипела я. — Как ты вообще сюда попал?! У тебя что, ключи?!

— Ты же не сменила замки, помнишь? И, честно говоря, — он встал, взял кофейный стакан, подошёл ко мне и протянул, — это был твой первый промах, Наденька.

Я даже не взяла кофе. Просто уставилась в него.

— У нас суд. Ты — ответчик. Я — пострадавшая. Ты врезался в мою машину, я едва выжила, не могу ходить, и ты прешься ко мне с круассанами, как будто мы на первом свидании?!

Он усмехнулся.

— Ну, если честно, мне кажется, это гораздо веселее, чем переписка через адвокатов.

Я закатила глаза:

— Ты реально не в себе. Что тебе надо? Или ты так нервничаешь перед заседанием, что решил меня задобрить яйцом пашот и карамельным латте?

Он поставил кофе рядом, сел на край кровати (на расстоянии, но всё равно НА МОЕЙ КРОВАТИ), и сказал спокойно:

— Я пришёл, потому что знаю, что ты ненавидишь жалость. Ты бы всё равно попала на процедуры сегодня сжата, как кулак, молча и одна. А я — всё равно здесь. Удобно, практично. И сытно.

Я замерла. И на какое-то мгновение мне стало страшно. Потому что его упорство начинало быть опасным. Не потому