Ставка на невинность - Анастасия Сумеркина

Уснуть не могла — ворочалась, вслушивалась в каждый шорох. Боялась, что дверь откроется и войдут те, со шрамом и фиксой.

Но никто не вошёл.

Под утро я провалилась в тяжёлый, тревожный сон.

Разбудил меня стук в дверь.

Я вскочила, не сразу сообразив, где нахожусь. Солнце било в окно — значит, утро. Белый потолок, мягкая кровать, тишина — и вдруг ударом нахлынуло воспоминание. Казино. Клык. Игорь. Номер.

Стук повторился — настойчивый, громкий.

— Выходи!

Я посмотрела на себя в зеркало напротив кровати. Увидела растрёпанные волосы, опухшее от слёз лицо, мятое платье. Боже, на кого я похожа. Быстро пригладила волосы руками, умылась водой из графина, который стоял на тумбочке. Вода была тёплой и противной на вкус.

— Иду, — крикнула я и открыла дверь.

Я подошла, и дверь открылась сама. На пороге стоял Дмитрий.

— За мной, — коротко бросил он.

— Куда?

— К Игорю Сергеевичу. Он хочет тебя видеть.

Сердце ухнуло вниз.

Я пошла за ним. Снова коридоры, лифт, знакомый путь. Только теперь всё выглядело иначе — при дневном свете, без вчерашнего ужаса. Но страх оставался.

Я думала о том, что он скажет. Выгонит? Накажет? Отдаст тем охранникам, от которых вчера спас? Или, может, поверит? В голове крутились сотни вариантов, один страшнее другого. Я сжимала кулаки, чтобы не выдать дрожь.

Дмитрий шёл впереди, молчаливый и непроницаемый. Я смотрела на его спину и пыталась угадать, что у него на уме. Но он был как стена — не прочитать, не понять.

Лифт остановился. Двери открылись. Мы подошли к той самой массивной двери. Дмитрий постучал, приоткрыл:

— Привёл.

— Пусть заходит, — раздалось изнутри.

Дмитрий пропустил меня внутрь и закрыл дверь.

Игорь сидел за столом. При дневном свете он выглядел иначе — не таким пугающим, но всё таким же холодным. Белая рубашка, рукава закатаны, на правой руке — шрам у основания большого пальца. Он читал какие-то бумаги, даже не взглянул на меня.

Я стояла посреди кабинета, не зная, куда деть руки. Молчание затягивалось.

Наконец он поднял голову.

— Садись, — кивнул на стул напротив стола.

Я села. Прямо, на самый край, готовая вскочить в любую минуту.

Он отложил бумаги, сложил руки на столе.

— Я проверил твою историю, — сказал он спокойно. — Брат действительно болен. Врачи говорят, операция нужна срочно. Твоя мать работает в поликлинике, отец — игроман и должен не только Клыку. Сама ты учишься в мединституте и подрабатываешь санитаркой. Всё сходится.

Я смотрела на него, боясь дышать.

— Ты не врёшь, — закончил он. — Это хорошо. Я не люблю, когда мне врут.

Он помолчал, разглядывая меня. Я чувствовала этот взгляд — спокойный, изучающий, будто я была не человеком, а задачей, которую нужно решить.

— Ты хочешь денег, — продолжил он. — Я могу дать тебе шанс их заработать.

— Каким образом? — вырвалось у меня.

— У нас в холле стоят живые статуи. Девушки в античных платьях. Красивые, неподвижные. Гости любят фотографироваться. — Он говорил ровно, будто обсуждал погоду. — Будешь стоять месяц. Каждый вечер, с шести до закрытия. Получишь пятьсот долларов.

Я смотрела на него и не верила.

— Пятьсот долларов? — переспросила я. — Просто стоять?

— Просто стоять, — кивнул он. — И улыбаться. Ты будешь моей живой статуей. А через месяц я предложу тебе сделку, от которой ты не сможешь отказаться.

Последние слова он произнёс с какой-то странной интонацией — будто знал что-то, чего не знала я.

— А если я откажусь? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Откажешься — пеняй на себя. — Он пожал плечами. — Ты свободна. Можешь уйти прямо сейчас. Мы проводим тебя до выхода, и ты пойдёшь домой. К своему больному брату. Без денег, без надежды. А через два месяца, когда он умрёт, ты вспомнишь этот разговор.

У меня перехватило дыхание.

— Это шантаж.

— Это бизнес, — поправил он. — Я даю тебе шанс. Ты его принимаешь или нет. Выбор за тобой.

Выбор.

Я смотрела на него и понимала, что выбора у меня нет. Совсем. Если я откажусь — меня вышвырнут на улицу, и всё. Ваня умрёт. Если соглашусь — месяц унижений, непонятно какой работы, но пятьсот долларов. Это не три тысячи, но уже что-то. И он сказал про какую-то сделку через месяц...

— Я согласна, — сказала я, и голос прозвучал глухо, будто не мой.

Он кивнул, будто другого ответа и не ждал.

— Дмитрий проводит тебя в номер. Живи там, пока отрабатываешь. Завтра в двенадцать — в гримёрку. Форму выдадут. — Он уже снова смотрел в бумаги, разговор был окончен.

Я встала, пошла к двери. На пороге обернулась.

— Игорь Сергеевич...

Он поднял голову.

— Можно позвонить маме? И спасибо, — сказала я тихо. — За то, что не отдали... им.

Он усмехнулся — криво, без веселья.

— Иди, Алина. С твоей мамой свяжутся. И помни: если попробуешь сбежать — найду. Если окажется, что ты всё-таки связана с Верой — найду и накажу. А пока — отрабатывай.

Я вышла.

В номере я пробыла недолго. Через час принесли обед — суп, мясо, сок. Я ела механически, не чувствуя вкуса. Думала о Ване, о матери, о том, что теперь будет.

Ближе к вечеру в дверь постучали.

Я вздрогнула, вскочила. Вошёл молодой парень в форме официанта с подносом, поставил его на столик у окна и молча вышел.

На подносе был ужин. И конверт, лежащий рядом с салфеткой.

Дрожащими руками я взяла его, открыла.

Внутри была справка. Больничная справка с печатью и подписью врача. Диагноз Вани — всё точно, до последней буквы.

Я смотрела на неё и не верила глазам. Больничный бланк, печать, подпись врача. Диагноз Вани. Я перечитывала раз за разом, будто надеялась, что буквы сложатся в другое слово. Но нет. Всё правильно. Это наш Ваня. Это его история болезни.

И приписка от руки: «Лекарства доставлены матери. Операция назначена на следующий месяц».

Как? Когда? Он же только вчера... Или не вчера? Я потеряла счёт времени. Но главное — лекарства уже у мамы. Операция назначена. Ваню спасут.

Я сжала справку в кулаке, прижала к груди, туда, где бешено колотилось сердце. И заплакала. В который раз за эти дни. Но теперь — от облегчения, от благодарности, от странной, щемящей надежды.

Я смотрела на эту бумагу, и не верила, руки дрожали. А как же работа?

Он уже всё устроил. Пока меня таскали по кабинетам, пока он говорил со мной — кто-то уже нашёл мою мать, нашёл Ваню, привёз лекарства, назначил операцию.

Я сжала