Клятва Хана - Наташа Айверс

И сразу отстранился. Всё закончилось.

— Уходите, — бросил он, уже не глядя на них.

Басар и Гизем быстро оделись, хихикая и потягиваясь, как сытые степные кошки, распластанные на солнце. Их движения оставались томными и неторопливыми — они изгибались, точно невзначай, надеясь удержать его взгляд. Но хан уже не замечал их. В его глазах не было ни желания, ни интереса. Он был с ними в шатре — телом. Но мыслями он был далеко.

Оставшись один, Баянчур отпил воды из бурдюка у очага и, вылив немного на ладонь, умылся. В теле разлилась мягкая истома — глухое эхо разрядки, не принесшей радости. Только привычное физическое облегчение.

В шатре снова воцарилась тишина: потрескивал огонь, снаружи переговаривались часовые.

Он уже забыл о тех, кто был здесь всего несколько минут назад. Их не было — ни в его сердце, ни в мыслях. А вот мысли о ней — прочно застряли. Не отпускали. Гнездились в голове, как заноза под кожей.

Та, что ждёт его в Поднебесной. Принцесса. Дочь императора. Его будущая жена. Что она за женщина? Холодная и неприступная, как статуя из нефрита? Или горячая и страстная, как уйгурские девушки?

Он не знал. И это злило. Больше, чем сам факт брака. Раздражало, что она уже жила в его голове, хотя он ещё даже не видел её лица.

Глава 5

Императорская столица Чанъань. Великий дворец Тан. Лето 745 года.

Словно море камня и золота, дворец Чанъаня возвышался над землёй — тяжёлый и величественный. Массивные многоскатные крыши с изогнутыми краями ложились одна на другую, образуя каскад теней и света. Бронзовые флюгеры в форме драконов дрожали от слабого ветерка.

По аллеям во внутреннем дворе скользили тени — слуги, которых здесь называли тайцзяни. Их шаги были беззвучны, лица — гладкие, без волос, как у мальчиков, а движения — странно плавные, почти неестественно женственные. Они были в одинаковых тёмных халатах, с затянутыми в узел причёсками, и ни один не поднимал взгляда.

«Им отрезают всё. До корня. И яички, и сам ствол — подчистую. Это у них называется цюань цэ — „полное удаление“. Без снадобий, без жалости. Нож, лёд, тугая повязка. После этого мальчишка должен сидеть на глиняном горшке — чтобы отверстие не заросло. Выживет — будет евнухом. Нет — значит, так распорядились Небеса. Чтобы не могли ни смотреть на женщин, ни мечтать о семье и детях.» — сказал когда-то Кюль-Барыс — его старший советник, побывавший при дворе Тан.

И сейчас Баянчур видел тайцзяни своими глазами. Ему было трудно смотреть на них. Эти мужчины без мужского достоинства, кастрированные ради того, чтобы их подпускали к гарему. «И они ещё называют нас варварами…» — мрачно подумал хан.

Ни один из племени тюрков не поступит так даже с врагом. Если уж убивать, то быстро. Честно. Мечом. А не вот так — уродовать мальчика на всю жизнь. Сколько им было? Семь? Девять? Иногда меньше? У Баянчура это не укладывалось в голове. В его мире мальчик должен был учиться держаться в седле, натягивать лук, оберегать мать, смотреть отцу в глаза. А не терять свою мужскую суть, чтобы потом стать слугой в императорском дворце. Говорили, некоторые из них даже имели влияние при Совете Императора, командовали стражей, принимали решения. «Порядок,» — гордо говорили китайцы. — «Цивилизация.» А Баянчур чувствовал только отвращение.

Внутри дворца стояла тишина. Прохладно, как будто стены сами отталкивали жар степи. Лёгкий ветер пробегал по гладким плитам внутреннего двора, не поднимая пыли, но принося с собой утренние запахи: свежезаваренный чай с жасмином, сандал, дым от благовоний и жаровен, где в глиняных сосудах томились груши, фаршированные мёдом, имбирём и кедровыми орешками. Сладость фруктов, смешанная с пряным теплом приправ казалась частью самой утренней тишины дворца.

Баянчур вёл коня сам, не позволяя никому касаться поводьев. Он ступал по узкому красному мостику, ведущему к внутренним покоям — тому самому, по которому проходили лишь члены императорской семьи и редкие гости, допущенные к сердцу Поднебесной.

Никаких толп. Никакой суеты. Только церемониймейстеры, чиновники с застывшими лицами и юный принц, присланный от имени императора. Приветствие было чётким, выверенным — ни словом больше, чем позволяли ритуалы.

Брак — дело политическое. Баянчур знал это. Как знал и то, что невесту он сегодня не увидит. Всё — по правилам. Сначала — свитки. Подписи. Печати. Только потом — женщина.

Император вошёл в зал в жёлтом шёлке, узор которого был так тонок, что казалось — дракон на ткани вот-вот оживёт. Он не выглядел ни враждебным, ни приветливым. Он был лицом империи. Лицом, которому не нужно улыбаться.

Баянчур склонил голову. Не в покорности — в уважении равного. Император едва заметно кивнул в ответ. Их взгляды пересеклись на миг — как взгляды двух охотников, случайно встретившихся на одной тропе.

Когда свиток зашелестел, кисть скользнула по бумаге, а нефритовая печать оставила алый отпечаток — союз был заключён. На бумаге. В присутствии свидетелей. И вскоре будет скреплен телами. Кровью. Судьбами.

Танская империя просила защиты — каганат предлагал меч. Взамен Поднебесная открывала караванные пути, обещала шёлк, рис, железо. Но главное — династический брак. Император требовал гарантий. И давал свою — отдавая варварам свою плоть и кровь.

Баянчур вышел из зала неспешно, с прямой спиной. Чанъань остался позади. Впереди — свадьба, до которой оставалось три дня. И невеста, чьего имени он даже не знал. Только род — Ли из императорский дома династии Тан.

Внутренний двор хоугуна. Императорская столица Чанъань. Через три дня после подписания.

Цветы сливы были вышиты на шёлке её свадебного одеяния — сотни крохотных лепестков, оттенков от жемчужного до густо-малинового. Ткань струилась, как вода, перехваченная поясом с нефритовой пряжкой. На лбу — подвеска в виде капли, касающаяся междубровья при каждом движении. Её лицо было непроницаемо, как гладь утреннего озера.

Баянчур смотрел на неё, пытаясь найти в ней ответ на простой вопрос: что в ней такого, что император решил отправить именно её? Почему — она?

Она шла к нему, не поднимая глаз, в сопровождении двух старших фрейлин. Шаг за шагом — медленно, как учили. Но Баянчур даже в покорности её движений разглядел не слабость, а силу. Сталь, скрытую под шёлком. Она не была похожа на