Клятва Хана - Наташа Айверс

— Ну, давай посмотрим, что мне передали.

Принцесса замерла. Всего на миг.

Он уловил это — тонкий, почти невидимый укол. Будто он её оскорбил. Не словами — отношением. Тем, что говорил о ней, как о вещи. Пусть ценной, но всё же — вещи.

Но ему — наследному хану — было всё равно. По крайней мере, он изо всех сил пытался убедить себя в этом.

Она быстро опустила глаза. Как учили. Как положено. Чтобы спрятать вспыхнувшие на лице страх и растерянность. А потом — подняла взгляд. Медленно. Наблюдая за ним из-под ресниц. И стояла. Прямо. Без движения.

Как будто это не он приказывал, а она — позволяла.

Хан подошёл ближе. Почти вплотную. Его шаги были беззвучны — как у хищника, подкрадывающегося к добыче. Он поднял руку — неторопливо, с ленивой грацией. Пальцы сомкнулись на тонкой ткани, скрывавшей её грудь.

Полупрозрачный шёлк, расшитый цветами сливы и нитями цвета нефрита, дрогнул под его пальцами.

А потом — резкий рывок. Хруст. Ткань соскользнула с плеч. Тяжело собралась у запястий. Шёлк, как кандалы. Она не дрогнула. Но тело её предавало: грудная клетка вздымалась, подбородок подрагивал, сердце стучало слишком громко.

И всё же — лицо оставалось непроницаемым.

Она не заслонилась. Не отвернулась. Сжала кулаки. Стиснула зубы. Устояла. Когда-то она стыдилась своих форм. Избегала зеркал. Слишком полная грудь, слишком крутые бёдра и тонкая талия. Слишком… женственная.

Но Ма Суань — наставница, наложница в прошлом — однажды сказала: «Такая грудь сделает мужчину беспомощным. Это не слабость, госпожа. Это — оружие». И Ли Юн запомнила. С того дня она училась владеть телом, как мечом.

Сейчас она видела: он смотрел. И не мог отвести глаз. Смотрел дольше, чем хотел. Дольше, чем должен. И она это запомнила. Это не она должна стыдиться. Это он. Он — тот, кто до этого момента не видел в ней женщину. Только трофей. Добычу. Они стояли друг напротив друга.

Она — юная и красивая. Обнажённая до пояса, но не сломленная. Он — хищник, у которого впервые дрогнули пальцы.

И тогда она снова вспомнила слова Ма Суань: «Мужчина — это лук. Натянешь слишком туго — сломается. Слабо — не выстрелит. Но если поймаешь нужное напряжение… твоя стрела попадёт точно в цель». Она видела, как его взгляд потемнел — тяжёлый, сосредоточенный. Рука потянулась к ней. Он хотел дотронуться до её груди.

Она приготовилась. К грубости. К боли.

Но… его пальцы дрогнули. Хан сжал кулаки. Костяшки побелели. Он хотел что-то сказать — или сделать. Но не сделал.

— Брачная ночь окончена, — глухо бросил он. — Тебе принесут одежду взамен испорченной.

Он резко развернулся и вышел. Полог шатра колыхнулся и упал, как занавес.

Тишина.

Ли Юн не шевелилась. Только спустя несколько долгих ударов сердца — выдох. И одна-единственная слеза. Она скатилась по щеке — тёплая, но не жалобная. Её мысли были холодны. Чётки. Ясны.

Она не проиграла. Нет.

«Ты должна быть ветром, Юн, — говорила Ма Суань. — Не стеной. Не огнём. Ветер пронзает — и остаётся в груди».

Она станет для него ветром. Ветром степи. Он не заметит, как начнёт искать её глазами. Как перестанет спать спокойно. Как будет видеть её во сне. Он запомнит эту ночь.

И с неё начнётся путь Ли Юн.

К его сердцу.

К месту, которое она займёт — в его жизни. В его душе.

Месту, достойному принцессы.

Полог шатра с шорохом упал за спиной хана, точно став последней преградой между ним и тем, чего он так и не осмелился взять.

Он шел, не разбирая дороги. Шаги широкие, резкие. В груди гремело. Не гнев. Даже не похоть. Что-то другое. Глубже. Опаснее.

Он злился.

На себя — за слабость. На неё — за то, что не боится. На её тело — за то, как оно его манит. На её взгляд — за то, что он такой чистый, но в нём нет ни тени смирения. Только… терпение. Он не хотел, чтобы она его терпела. А чего он хотел? Он и сам не мог сказать. Или не готов был себе признаться.

У костра его не ждали. Воины — кто с сабой — бурдюком из выдубленной кожи, кто с деревянными чашами в руках — встретили его довольными, насмешливыми взглядами.

— Быстро ты! — крикнул кто-то, поднимая чашу. — Успел до того, как костёр погас!

Он ничего не ответил. Лишь сжал челюсть. Подошёл, взял бурдюк с кумысом, осушил его залпом, а после вытер губы.

Смеялись. Пели. Кто-то начал подкидывать ножи. Кто-то рассказывал скабрезные байки.

Он сидел. Не разговаривал. Да и не прислушивался к разговорам. Глядел в костёр. И в пламени — снова видел её.

Он попытался отогнать этот образ. Вспомнить любую другую женщину. Их было много. Их имена давно стерлись. Их запахи, стоны, руки, волосы. Но ни одна из них не стояла перед ним — обнажённая, хрупкая, гордая. И недрогнувшая.

От этой мысли сводило зубы. Он подумал: «В конце концов, это всего лишь жена. Надо просто потерпеть. Она привыкнет. Сама ко мне придёт. Я приручу её, как дикую кобылку».

Он поднял взгляд к звёздам. Они мигали холодно. И казалось, смеялись. Словно знали, как он ошибается.

Глава 8

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Осеннее утро в степи началось с запаха дыма. Он вился над котлами, в которых томилось мясо, варился жирный бульон, отвары полыни и барбариса. Воздух был сух и прозрачен. В нём чувствовалась прохлада, предвещавшая скорую зиму. Конское ржание перекликалось с гулом барабанов: где-то вдали воины упражнялись в скачках, борьбе и стрельбе. У костров женщины месили тесто, сбивали масло в бурдюках, развешивали на верёвках шкуры для просушки.

Юрты стояли широким полукругом, с востока на запад, в сторону реки. В центре — шатры знати. Отдельно — шатёр Кагана, в окружении знамён и круглосуточной охраны. Рядом — украшенный тёмно-красными лентами — цветом его рода — шатёр Баянчура, в который он так и не пришёл ночевать этой ночью.

Ли Юн проснулась ещё до рассвета. В шатре было прохладно. Шкура под рукой — жёсткая, с прилипшими сухими листьями, занесёнными ночным ветром. Она села, подтянула ноги, накинула на плечи накидку и на мгновение задержала пальцы на меховой подстилке.

Ей нравилось это утро. Всё было не так, как в Чанъане — и в этом была своя тихая прелесть. Здесь не было придворных