Клятва Хана - Наташа Айверс

Она хлопнула в ладони и присела на корточки у сумы, что принесла с собой.

— Рэхмет, кызым, — поблагодарила она Ли Юн, когда та помогла ей подняться. — У тебя кожа беленькая, а ветер тут резкий. Сухой. Возьми вот это, — она протянула мешочек с жиром марала, смешанным с калганом и барсучьим жиром.

— У нас им щеки мажут, чтоб не растрескались. А если будешь скакать — на виски тоже. Ветер здесь злой.

— Рэхмет, Ашлик-апа, — тихо сказала Ли, и женщина рассмеялась.

— Ну вот! Уже и говоришь как наша. Умница, чырайым — красавица моя.

Ашлик погладила её по плечу.

— Всё хорошо. Держись. Ты теперь — одна из нас. А если кто скажет обратное — не переживай. Ашлик-апа за тебя постоит. Я тебя в обиду не дам.

Она встала, отряхнула ладони и взглянула на Ли с мягкостью.

— Наш хан бывает упрямым, как бык на зимнем выпасе. Но зла в нём нет. Характер у твоего мужа тяжёлый, но ведь и жизнь его не баловала, — вздыхала Ашлик, разговаривая сама с собой.

Мужа. Её мужа. Как странно звучит… Он не пришёл ночевать этой ночью. Она не ждала. Но хотела бы знать, где он провёл ночь. Не из ревности. Нет. А чтобы знать.

— Мой тоже был как медведь в весеннюю засуху. Ни взгляда, ни слова. Пока не случился пожар в станице. Тогда — да. На руках меня вынес, как беззащитного ягнёнка. Ухаживал сам, никому не доверил. Лечил ожоги, недосыпал. А до того? Кем я для него была? Трофей, наложница, чужая. Вот тогда и замуж позвал.

Ашлик усмехнулась, поправляя шаль.

— Ох, сколько нервов мне стоило его внимание. Ревновала безумно, пока он мне…

Она не договорила, махнула рукой:

— Тебе, конечно, посложнее будет. Твой-то хан Каганом станет. А у них жён несколько. Но если сумеешь завоевать его сердце… У всех нас путь один. Главное — не сдаваться. И начнём мы с тобой с изучения языка.

— Вот это — от, — показала на очаг. — Огонь. Наши говорят: пока горит от, в юрте есть жизнь.

Ли старательно повторяла слова, делая вид, что учит новый для неё язык.

— Ох и красавица ты у нас, — говорила Ашлик, поглаживая её по предплечьям, когда та уже была полностью одета. — Маленькая, округлая. Наши-то, смотри, все плечистые, да плоские. А ты — как цветок. С виду — хрупкая, нежная. Но внутри — сила. Сама в шатёр вошла. Не плакала, не истерила, когда хан, как жеребец на выпасе, волоком тебя туда потащил. Сама вышла — с гордо поднятой головой. Эх, молодость… — вздохнула она и усмехнулась. — Я бы тогда, может, и в обморок грохнулась от страха. А ты — стойкая. Настоящая хатын будешь. Уж я вижу.

— Девки волосы на себе будут рвать, особенно Ба… — она осеклась. — Неважно. Бедняжка. Среди волчиц одна. Чужая. Главное — держись… Я рядом. Я помогу тебе.

Ли молчала. И хотя ей нравилась Ашлик, и она была благодарна ей за помощь и доброе отношение, внутри всё кипело.

«Я не бедняжка. Я — дочь императора. Не стану ненужной и нелюбимой женой. И никакая Басар не займёт моё место.»

Глава 9

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Во время завтрака она молча присела у очага. Рвали хлеб — нан — руками, зачерпывая густой бульон из глиняных мисок. Тёплый бульон пах жирным мясом, тмином и куртом — сушёным овечьим йогуртом, размоченным в кипятке. Мужчины ели стоя. Женщины — с краю, под навесами из плетёных жердей и войлока. Дети — на коленях у старших. Кто-то громко смеялся.

— Опять хватаете, пока сырые! — проворчала женщина, отгоняя мальчишек от лепёшек. — только корка схватилась, а вы уже тянете! Животы потом схватит — не жалуйтесь!

Ли не выделялась. Она сидела тихо. Держала миску обеими руками, ела без спешки — пальцами, как все, из общей чаши. Ни разу не поморщилась на кусок баранины с жиром, не отвернулась от резкого запаха. Не воротила нос, не щурилась. Ни один её жест не говорил: «Я выше вас».

И это заметили. А Ли Юн наблюдала. Копила: жесты, интонации, шутки. И силу. Потому что здесь — в сердце кочевой ставки — не было места для слабости. Здесь уважение не дарили. Его заслуживали. И она собиралась это сделать.

Если бы кто-то взглянул в её глаза, он бы удивился — в них не было ни страха, ни покорности. Только ясный блеск. И решимость. Она — ждала. Своего часа.

После завтрака Ашлик повела Ли по ставке — показывала молодой хатын её новую жизнь.

— Смотри, кызым, — кивнула она, — здесь у нас и кузни, и войлочники, и ткачихи. Всё своё. И всё — честно добыто. Бизнинг ишимиз — биздин намусимиз, что означает «Наш труд — наша честь.»

На открытом пространстве между рядами юрт стояли привязанные лошади. Их гривы были заплетены и украшены кистями — у боевых жеребцов это означало принадлежность к определённому роду. У некоторых — на шее кожаные амулеты тумар с молитвами от сглаза.

Мимо как раз проходили два воина. Они катили тяжёлую арбу с толстыми колёсами. Та была набита чурками кедра, мешками с сукном и несколькими глыбами кара таш — чёрного камня. Гладкого и тяжёлого. Такой камень использовали для очагов: он не трескался от жара, долго держал тепло и не рассыпался даже в зимнюю стужу. Ли Юн видела его впервые. В Поднебесной очаги складывали из глины и кирпича, а здесь — из степного камня, веками нагреваемого солнцем и закалённого ветрами. Он был кочевникам вместо кирпича. Прочный. Выдержанный. Как и они сами.

На берегу женщины полоскали шкуры — овечьи, антилопьи. А иногда — красные лисьи. Расправляли их на ровных камнях, смахивали капли, натягивали на рамы для сушки. Рядом лежали пучки верёвки, сделанные из сырой мяты, и мешки с квасцами — дубление шло и без городских мастерских. Некоторые шкуры были уже натёрты курдючным жиром и пеплом.

— Кожа должна быть мягкая, — пояснила Ашлик, — чтобы одежду шить. А грубую пустим на ерлик — подошвы.

Запах был тяжёлый: земляной, терпкий, с примесью пепла. Ли моргнула, но не отшатнулась. Просто вдохнула глубже, запоминая его — чужой, резкий, но настоящий. Такой, каким дышала степь, где ей теперь предстояло жить.

Повсюду были дети. Кто-то бегал босиком по вытоптанной траве, кто-то уже оседлал жеребёнка и мчался наперегонки с ветром.

Одного мальчишку Ашлик окликнула:

— Кутбег! Вот же упрямый мальчишка! Кутбег,