Клятва Хана - Наташа Айверс

Когда посол остановился у шатра Кагана, весь лагерь замер.

Чэнь Гуан неспешно поклонился трижды: Небу, Кагану и Земле. Его старческое лицо хранило достоинство. Он произнёс медленно и чётко на понятном уйгурам языке:

— Да будет долог век великого Кагана — повелителя Девяти Ордынских кланов и опоры Небес! — прозвучало чисто и громко. — Я, Чэнь Гуан, посланник двора Тан, прибыл с вестями и дарами.

Каган, сидевший у главного очага в кругу знати, слегка кивнул:

— Да даруют Небеса и Земля мир нашим народам.

Затем посол поклонился второй раз — уже иначе, медленнее, изящнее, — и обратился к Ли Юн на китайском:

— Принцесса Ли Юн, цветущая слива Поднебесной, ныне хатун великой Степи. Ваше сияние далеко простирается над нашими землями. Великий город Чанъань тоскует по вашему свету, как лотос тоскует по росе.

Ли Юн склонила голову в ответ, плавно положив ладонь на пояс — знак благодарности и уважения у степных народов. Никто не сказал ни слова, но Баянчур заметил, как несколько старейшин чуть склонили головы, а воины у шатра гордо выпрямились. Незаметное движение, едва уловимое глазу, — но достаточное, чтобы понять: Ли Юн ответила так, как отвечала истинная хатун — жестом, установленным обычаями Степи.

— Ваши слова согревают сердце, почтенный посол, — ответила она спокойно, но достаточно громко, чтобы услышали все. — Чанъань навсегда останется в моей памяти, но ныне моя судьба — здесь, под небом великой Степи.

Те, кто знал китайский, переглянулись с одобрением, и один из приближённых быстро перевёл её слова остальным. Народ принял это безмолвно — уважительными взглядами и лёгкими кивками.

А потом вперёд выступил молодой воин, поклонившись сначала кагану, а потом наследному хану:

— Генерал Ли Шэнь, сын Поднебесной, послан с дарами и приказами императора. Служу миру и доблести.

Баянчур встретил его взгляд. Чистый. Прямой. Но в тот миг, когда глаза Ли Шэня задержались на Ли Юн, вспыхнув восхищением, челюсть Баянчура напряглась. Желваки заходили под кожей.

Ли Шэнь склонился в поклоне перед Ли Юн, не сводя с неё глаз:

— Принцесса Ли Юн, сияние Поднебесной, ваша красота озаряет степь, как луна ночное небо.

Баянчур видел, как Ли Юн молча и с достоинством приняла комплимент. С опущенными глазами… Но румянец вспыхнул на её щеках — лёгкий, почти незаметный. И когда генерал вновь взглянул на неё исподлобья, всё в крови Баянчура вскипело. Инстинкт. Древний и неконтролируемый.

«Моя,» — глухо стучало в висках. — «Моя. Никому не отдам.»

Он сжал зубы так сильно, что челюсть заныла от напряжения.

Посол — тонкий дипломат, старик с проницательными глазами — наблюдал. На мгновение его старческие глаза сверкнули лукавым пониманием. Он склонил голову ещё ниже, выказывая наследному хану всё своё почтение:

— Приветствую доблестного наследника — хана Баянчура, стоящего на стыке двух миров — степи и Небес, — произнёс посол, кланяясь Баянчуру.

Баянчур коротко кивнул в знак приветствия. Его спина оставалась прямой, руки — сцепленными, лицо — каменным. Ни тени эмоций. Но посол уловил напряжение в его плечах. Ревность — тонкая, едва заметная, как наледь на воде на заре. Для тех, кто знал дворцовые страсти, она была очевидна.

Посол отвёл взгляд, чтобы не усугублять напряжения, и заговорил о караванах, дружбе между народами и династических узах. Его слова текли ровно и учтиво, но Баянчур почти не слышал их. Казалось, всё его существо было заточено только на жену — её дыхание, запах, движения, малейшие реакции. И яростное чувство, бившееся в груди, которому он не находил названия, но которое жгло, словно незажившая рана.

Из-за спин послов всадники один за другим выносили дары: тяжёлые свёртки шёлка, амфоры, полные белого риса, фарфор тончайшей работы, бронзовые зеркала с вставками из яшмы, лакированные чёрные шкатулки с душистыми мазями. Каждый предмет был не просто ценностью — знаком мира, уважения и старинного обычая брачного союза.

Каган одобрительно кивнул, приглашая посла и генерала в шатёр, где уже поджидал накрытый стол. Делегация из Поднебесной двинулись вперёд.

Но Баянчур задержался. Он шагнул ближе к Ли Юн, склонившись так, что его голос был слышен только ей. Тихо, касаясь губами её виска, он произнёс:

— Моя. Только моя.

Ли Юн подняла глаза. На мгновение их взгляды встретились — и в этом молчаливом соприкосновении вспыхнула искра. Что-то дрогнуло глубоко внутри — не страх, не смятение, а тихая, упрямая сила. Она не отвела взгляда. Не склонила головы. Осталась — прямой и неподвижной, как стрела, готовая взлететь.

И в сердце её отозвались его слова: «Моя. Только моя,» теплой волной разливаясь под кожей, пропитывая каждую клеточку.

Но вместе в той части души, где жило несломленное детское сердце, вспыхнула другая мысль — дерзкая, горячая, как дыхание вольного ветра: «Нет,» — ответила она ему беззвучно. — «Это ты — мой. Мой хан. Моя степь. Мой выбор. Если я так решу.»

Она не улыбнулась. Только незаметно распрямила плечи, чуть выше подняла подбородок — в вызывающе нежном жесте, полном упрямства, гордости и права быть собой.

И Баянчур это увидел. Почувствовал. В его груди что-то глухо сжалось — не от ярости, не от желания, а от гордости. «Его женщина.» Жена. Упрямая. Непокорная. Такая, какую только степь могла подарить воину — и которую невозможно было сломить.

Он с трудом сдержался, чтобы не коснуться её. Не провести ладонью по щеке, не схватить эту дерзкую, тихую силу — ту, которую так хотелось удержать и спрятать в ладонях. Навсегда.

Поднялся ветер. Степь вздохнула. И праздничный вечер начался.

Посол говорил речи о вечной дружбе между Тан и Уйгурами, о скорой отправке новых купеческих караванов. Но сам краем глаза наблюдал. Не за Каганом. И не за знатью.

За наследным ханом. И за императорской дочерью.

Баянчур сидел среди мужчин, ближе к Кагану — спокойно, прямо, ни разу не повернув головы. Но его внимание окутывало жену, как невидимый щит. Ни один взгляд, ни одно слово не могли достичь Ли Юн, чтобы он этого не заметил. И каждый раз, когда чей-то взгляд, чья-то речь касались её, его глаза темнели — медленно, тяжело, как небо перед бурей.

Он охранял её. Даже не осознавая этого до конца. Посол отметил про себя это и подумал:

«Император мудр. Этот брак может оказаться прочнее любого договора».

Весь ужин Баянчур держал себя в руках. Как всегда. Безукоризненно. Спокойно. Но посол всё равно увидел то,